Цитаты из книги Сочинения

Все это про­изо­шло к мое­му бла­гу, и быть это­го не может, чтобы мы пра­виль­но пони­ма­ли дело, пола­гая, что смерть есть зло. Это­му у меня теперь есть вели­кое дока­за­тель­ство, пото­му что быть это­го не может, чтобы не оста­но­ви­ло меня обыч­ное зна­ме­ние, если бы то, что я наме­рен был сде­лать, не было бла­гом.

Смерть есть бла­го? Уме­реть, гово­ря по прав­де, зна­чит одно из двух: или пере­стать быть чем бы то ни было, так что умер­ший не испы­ты­ва­ет ника­ко­го ощу­ще­ния от чего бы то ни было, или же это есть для души какой-то пере­ход, пере­се­ле­ние ее отсюда в дру­гое место, если верить тому, что об этом гово­рят. И если бы это было отсут­ст­ви­ем вся­ко­го ощу­ще­ния, все рав­но что сон, когда спят так, что даже ниче­го не видят во сне, то смерть была бы уди­ви­тель­ным при­об­ре­те­ни­ем.

Если бы кто-нибудь дол­жен был взять ту ночь, в кото­рую он спал так, что даже не видел сна, срав­нить эту ночь с осталь­ны­ми ноча­ми и дня­ми сво­ей жиз­ни и, поду­мав­ши, ска­зать, сколь­ко дней и ночей про­жил он в сво­ей жиз­ни луч­ше и при­ят­нее, чем ту ночь.

Так если смерть тако­ва, я со сво­ей сто­ро­ны назо­ву ее при­об­ре­те­ни­ем, пото­му что таким-то обра­зом выхо­дит, что вся жизнь ничем не луч­ше одной ночи.

Боль­ше будет у вас обли­чи­те­лей — тех, кото­рых я до сих пор сдер­жи­вал и кото­рых вы не заме­ча­ли, и они будут тем невы­но­си­мее, чем они моло­же, и вы буде­те еще боль­ше него­до­вать. В самом деле, если вы дума­е­те, что, уби­вая людей, вы удер­жи­те их от пори­ца­ния вас за то, что живе­те непра­виль­но, то вы заблуж­да­е­тесь. Ведь такой спо­соб само­за­щи­ты и не вполне воз­мо­жен, и не хорош, а вот вам спо­соб и самый хоро­ший, и самый лег­кий: не закры­вать рта дру­гим, а самим ста­рать­ся быть как мож­но луч­ше. Ну вот, пред­ска­зав­ши это вам, кото­рые меня осуди­ли, я ухо­жу от вас. А с теми, кото­рые меня оправ­да­ли, я бы охот­но побе­се­до­вал о самом этом про­ис­ше­ст­вии, пока архон­ты заня­ты сво­им делом и мне нель­зя еще идти туда, где я дол­жен умереть. Побудь­те пока со мною, о мужи! Ничто не меша­ет нам побол­тать друг с дру­гом, пока есть вре­мя.

Не хва­тить-то у меня, прав­да что, не хва­ти­ло, толь­ко не слов, а дер­зо­сти и бес­стыд­ства и желания гово­рить вам то, что вам все­го при­ят­нее было бы слы­шать, вопия и рыдая, делая и гово­ря, повторяю я вам, еще мно­гое меня недо­стой­ное — все то, что вы при­вык­ли слы­шать от дру­гих. Но и тогда, когда угро­жа­ла опас­ность, не нахо­дил я нуж­ным делать из-за это­го что-нибудь раб­ское, и теперь не рас­ка­и­ва­юсь в том, что защи­щал­ся таким обра­зом, и гораздо ско­рее пред­по­чи­таю уме­реть после такой защи­ты, неже­ли оста­вать­ся живым, защи­щав­шись ина­че.

Вы, соб­ст­вен­ные мои сограж­дане, не были в состо­я­нии выне­сти мое при­сут­ст­вие и сло­ва мои ока­за­лись для вас слиш­ком тяже­лы­ми и невы­но­си­мы­ми, так что вы ище­те теперь, как бы от них отде­лать­ся; ну а дру­гие лег­ко их выне­сут?

Я ведь отлич­но знаю, что, куда бы я ни при­шел, моло­дые люди везде будут меня слу­шать так же, как и здесь; и если я буду их отго­нять, то они сами меня выго­нят, под­го­во­рив стар­ших, а если я не буду их отго­нять, то их отцы и домаш­ние выго­нят меня из-за них же.

Для подоб­но­го чело­ве­ка, о мужи афи­няне, нет ниче­го более под­хо­дя­ще­го, как полу­чать даро­вой обед в Пританее, по край­ней мере для него это под­хо­дит гораздо боль­ше, неже­ли для того из вас, кто одер­жал победу в Олим­пии вер­хом, или на паре, или на трой­ке, пото­му что такой чело­век ста­ра­ет­ся о том, чтобы вы каза­лись счаст­ли­вы­ми, а я ста­ра­юсь о том, чтобы вы были счаст­ли­вы­ми, и он не нуж­да­ет­ся в даро­вом пропи­та­нии, а я нуж­да­юсь. Итак, если я дол­жен назна­чить себе что-нибудь мною заслу­жен­ное, то вот я что себе назна­чаю — даро­вой обед в При­та­нее.

Всю свою жизнь не давал себе покоя, за то, что не ста­рал­ся ни о чем таком, о чем ста­ра­ет­ся боль­шин­ство: ни о нажи­ве денег, ни о домаш­нем устро­е­нии, ни о том, чтобы попасть в стра­те­ги, ни о том, чтобы руко­во­дить народом; вооб­ще не участ­во­вал ни в управ­ле­нии, ни в заго­во­рах, ни в вос­ста­ни­ях, какие быва­ют в нашем городе, счи­тая себя, пра­во же, слиш­ком порядоч­ным чело­ве­ком, чтобы оста­вать­ся целым, участ­вуя во всем этом; за то, что я не шел туда, где я не мог при­не­сти ника­кой поль­зы ни вам, ни себе, а шел туда, где мог част­ным обра­зом вся­ко­му ока­зать вели­чай­шее, повто­ряю, бла­го­де­я­ние, ста­ра­ясь убеж­дать каж­до­го из вас не забо­тить­ся ни о чем сво­ем рань­ше, чем о себе самом, — как бы ему быть что ни на есть луч­ше и умнее, не забо­тить­ся так­же и о том, что при­над­ле­жит горо­ду, рань­ше, чем о самом горо­де, и обо всем про­чем таким же обра­зом.

В самом деле, если вы меня убье­те, то вам нелег­ко будет най­ти еще тако­го чело­ве­ка, кото­рый, смеш­но ска­зать, при­став­лен к горо­ду как овод к лоша­ди, боль­шой и бла­го­род­ной, но обле­нив­шей­ся от туч­но­сти и нуж­даю­щей­ся в том, чтобы ее под­го­ня­ли. В самом деле, мне кажет­ся, что бог послал меня горо­ду как тако­го, кото­рый целый день, не пере­ста­вая, всюду садит­ся и каж­до­го из вас будит, уго­ва­ри­ва­ет, упре­ка­ет.

Очень может стать­ся, что вы, как люди, кото­рых будят во вре­мя сна, уда­ри­те меня и с лег­ко­стью убье­те, послу­шав­шись Ани­та, и тогда всю осталь­ную вашу жизнь про­веде­те во сне, если толь­ко бог, жалея вас, не пошлет вам еще кого-нибудь.

Если я кого-нибудь из близ­ких сде­лаю негод­ным, то дол­жен опа­сать­ся от него како­го-нибудь зла, и вот такое-то вели­кое зло я доб­ро­воль­но на себя навле­каю, как ты утвер­жда­ешь! В этом я тебе не пове­рю, Мелет, да и никто дру­гой, я думаю, не пове­рит. Но или я не пор­чу, или если пор­чу, то нена­ме­рен­но; таким образом, у тебя-то выхо­дит ложь в обо­их слу­ча­ях. Если же я пор­чу нена­ме­рен­но, то за такие неволь­ные проступ­ки не сле­ду­ет по зако­ну при­во­дить сюда, а сле­ду­ет, обра­тив­шись част­ным обра­зом, учить и настав­лять; пото­му, ясное дело, что, ура­зу­мев­ши, я пере­ста­ну делать то, что делаю нена­ме­рен­но.

Отно­си­тель­но поэтов вот что я узнал в корот­кое вре­мя: не муд­ро­стью могут они тво­рить то, что они тво­рят, а какою-то при­рож­ден­ною спо­соб­но­стью и в исступ­ле­нии, подоб­но гада­те­лям и про­ри­ца­те­лям; ведь и эти тоже гово­рят мно­го хоро­ше­го, но совсем не зна­ют того, о чем гово­рят. Нечто подоб­ное, как мне пока­за­лось, испы­ты­ва­ют и поэты; и в то же вре­мя я заме­тил, что вслед­ст­вие сво­его поэ­ти­че­ско­го даро­ва­ния они счи­та­ли себя муд­рей­ши­ми из людей и в осталь­ных отно­ше­ни­ях, чего на деле не было.

Под конец уж пошел я к ремес­лен­ни­кам. Про себя я знал, что я попро­сту ниче­го не знаю, ну а уж про этих мне было извест­но, что я най­ду их знаю­щи­ми мно­го хоро­ше­го. И в этом я не ошиб­ся: в самом деле, они знали то, чего я не знал, и этим были муд­рее меня. Но, о мужи афи­няне, мне пока­за­лось, что они гре­ши­ли тем же, чем и поэты: отто­го, что они хоро­шо вла­де­ли искус­ст­вом, каж­дый счи­тал себя самым муд­рым так­же и отно­си­тель­но про­че­го, само­го важ­но­го, и эта ошиб­ка засло­ня­ла собою ту муд­рость, какая у них была.

Я спра­ши­вал сам себя, что бы я для себя пред­по­чёл, оста­вать­ся ли мне так, как есть, не будучи ни муд­рым их муд­ро­стью, ни неве­же­ст­вен­ным их неве­же­ст­вом, или, как они, быть и тем и дру­гим. И я отве­чал самому себе и ора­ку­лу, что для меня выгод­нее оста­вать­ся как есть.

Спорят ведь и друзья, которые хорошо относятся друг к другу, а ссорятся противники и враги. Так-то и вышла бы у нас великолепная беседа, и вы, собеседники, заслужили бы от нас, слушателей, величайшее одобрение, но не восхваление: одобрение возникает в душах слушателей искренне, без лицемерия, словесное же восхваление часто бывает лживым и противоречит подлинному мнению людей; с другой стороны, и мы, слушатели, получили с бы, таким образом, величайшую радость, но не наслаждение: радоваться ведь свойственно познающему что-нибудь и приобщающемуся к разуму с помощью мысли, наслаждаться же – тому, кто что-нибудь ест или испытывает другое телесное удовольствие

Поклонников у нас принято хорошенько испытывать и одним угождать, а других избегать. Вот почему наш обычай требует, чтобы поклонник домогался своего возлюбленного, а тот уклонялся от его домогательств: такое состязание позволяет выяснить, к какому разряду людей принадлежат тот и другой. Поэтому считается позорным, во-первых, быстро сдаваться, не дав пройти какому-то времени, которое и вообще-то служит хорошей проверкой; во-вторых, позорно отдаваться за деньги или из-за политического влияния поклонника, независимо от того, вызвана ли эта уступчивость страхом перед нуждой или же неспособностью пренебречь благодеяниями, деньгами или политическими расчетами. Ведь такие побуждения ненадежны и преходящи, не говоря уже о том, что на их почве никогда не вырастает благородная дружба. И значит, достойным образом угождать поклоннику можно, по нашим обычаям, лишь одним путем. Мы считаем, что если поклонника, как бы рабски ни служил он по своей воле предмету любви, никто не упрекнет в позорном угодничестве, cто и другой стороне остается одна непозорная разновидность добровольного рабства, а именно рабство во имя совершенствования.