Парни в гетрах. Яйца, бобы и лепешки. Немного чьих-то чувств. Сливовый пирог

Растерянного мужчину очень утешает мысль о том, что рядом с ним – энергичная женщина. Вспомним, к примеру, Макбета.

– Это шантаж! – проговорил он хриплым, дрожащим голосом.
– Да, – согласилась Гледис. – Лучший друг девицы, кроме, может быть, бриллиантов.

Обстановка здесь очень действует мне на нервы. Все эти танцы и прочее, хочу я сказать. То есть я хочу сказать, как все это не похоже на жизнь в Ист-Ботлтоне. По-моему, не следует танцевать в то время, когда главенствующие принципы распределения чего-то такого чертовски что-то там такое. Ты когда-нибудь видела, чтобы Сталин танцевал? И если уж на то пошло, так Сидни, лорд Пассфилд тоже не танцует.

– Чего ты тут делаешь? – спросил он сурово.
Арчибальд с большой теплотой ответил, что он как раз кончил поглощать жаркое с жареным картофелем.
– Р-р-р! – сказал его собеседник. – Вырвал, значит, изо рта вдов и сирот.
– Отнюдь! – возразил Арчибальд. – Его принесла на подносе официантка.
– Мало ли чего ты расскажешь!
– Даю вам честное слово джентльмена! – заявил Арчибальд. – Я ни за что на свете не стал бы есть жаркое, которое побывало во рту вдовы или сироты. Гадость какая!

– Гермиона, – сказал он, – я люблю вас.
– Да? – сказала Гермиона.
– Вы согласны стать моей женой?
– Нет, – сказала Гермиона.
Огастес в изумлении уставился на нее:
– Нет?
– Нет.
– То есть вы хотите сказать, что не согласны стать моей женой?
Гермиона сказала, что это точнейшее резюме того, что она хотела сказать. Потом задумчиво поглядела на него, слегка содрогнулась и вышла из комнаты.

– Я навестил мою тетю, – сказал я.
– О? – сказал он.
– У нее тяжелая простуда, – сказал я.
– А! – сказал он, и мне почудилась довольная нота в его голосе, словно он одобрял Небеса, преподавшие ей весомый урок, который научит ее в будущем не вышвыривать хороших людей вон без рекомендаций.

По солидному комфорту ничто не сравнится с уютным обиталищем холостяка. У женщин, бесспорно, есть свои достоинства, но, если тебя влечет приятная жизнь, в доме они абсолютно лишние. Все время требуют, чтобы ты хорошо вытирал ноги, и не любят, чтобы ты садился за стол без пиджака. В коттедже «Розмарин» подобные ограничения нас не стесняли. Приют Свободы – вот чем он был.

Когда он сидел и думал, что же делать, дверь распахнулась, и бар наполнился Макмердо. Профессор был прав, он сердился. Глаза сверкали, уши ходили ходуном, зубы уподобились кастаньетам. Словом, вылитая горилла, разве что он не бил себя кулаками в грудь.

– Скажите-ка, Приджен…
– Виджен, – поправил Фредди.
– Скажите, Виджен, вы тут надолго?
– О да!
– Я бы вам не советовал.
– Не советовали?
– Ни в коей мере.
– Но мне нравится пейзаж.
– Без глаз все равно его не увидите.
– А куда они денутся?
– Да так, утратите…
– Почему это?
– Не знаю. Такое у меня чувство. Бывает, Приджен, бывает.