Шоколадная война

Глядя на отца, на его спокойное лицо — во сне оно расслабилось и жесткий отпечаток, наложенный на него возрастом, заметно смягчился, — Джерри вспомнил, как кто-то сказал, что люди, давно состоящие в браке, начинают походить друг на друга. Он прищурил глаза, словно разглядывая музейную картину, ища в отцовском лице черты матери. Вдруг, без предупреждения, мука утраты вернулась — его точно ударили в живот, и он испугался, что упадет в обморок. Каким-то кошмарным чудом он сумел наложить образ материнского лица на отцовское — и на миг эхо всей ее чудесной теплоты зазвучало снова, и его вновь окатило ужасом, когда он невольно вспомнил, как она выглядела в гробу.

Книга о том, какой беспредельной может быть жестокость подростков друг к другу. О преступном попустительстве некоторых взрослых, настойчиво подталкивающих подростков к такому поведению. О стадном чувстве и о том, что "стадо" можно заставить делать что угодно - и хорошее и плохое. Вопрос только кто и с какой целью всем этим будет управлять. В этом аспекте книга понятна и интересна. Но есть одно большое но. Я знаю, что практика продажи детьми по заданию школы чего-либо с благотворительной целью распространена за рубежом в некоторых странах. Мне это абсолютно не понятно. Мотивировать детей ходить по домам и предлагать купить что-то за деньги? И все родители спокойно к этому относятся и дружно молчат? При таком подходе результат вполне очевиден и предсказуем. Если никто из взрослых не видит в этом проблему, то и от детей ждать нечего.

Не будет. По голосу он узнал Губера, и было бы важно разделить с ним свое открытие. Он хотел сказать Губеру, чтобы тот играл в мяч, в футбол, бегал, продавал шоколад, продавал все, что они захотят, и делал все, что им нужно. Он пытался выговорить слова, но с его ртом было что-то не так – с зубами, с лицом. Но, так или иначе, он уже многое должен был сказать Губеру из того, что тот должен был знать: «Тебе говорят: «Делай свое дело», но не знают какое, и возражают, когда все происходит не так, как им надо. Смешно, Губер, и фальшиво. Не надо тревожить вселенную. И неважно, что было написано на том плакате».
Его глаза вяло моргали и искоса смотрели в лицо Губеру. Он видел его, как на смятой кинопленке. Но оно было полно участия и заботы.
«Не бери в голову, Губер, больше не будет ран. Видишь? Я плыву, плыву над болью. Только не забудь, что я тебе сказал. Это важно. Иначе они тебя убьют…»

— Слушай, — сказал Джерри, — мне надо на автобус. — Что было глупо, конечно, потому что автобус еще и на горизонте не появился.
— А знаешь, кто недоразвитый, чувак? Ты. Ходишь в школу каждый день. Потом на автобусе домой. Делаешь уроки. — В голосе парня сквозило презрение. — Лопух лопухом. В четырнадцать-пятнадцать уже на сорок тянешь. Встал на рельсы. Супер!
Шипение и вонь выхлопных газов возвестили о прибытии автобуса. Джерри отвернулся от парня.
— Беги скорей на автобус, лопух, — крикнул тот вдогонку. — Смотри не упусти его. Ты много чего упустил в жизни, так хоть автобус не упусти.

- Держись, — снова сказал Губер, нагнувшись над Джерри еще ниже. Джерри начал чувствовать, что у него где-то переломаны кости. — Все будет хорошо.
Джерри среагировал на голос, желая ответить. Он имел ответ. Но он смотрел вверх, словно только так он мог вытащить себя на свет божий из объятий боли. Но это было чем-то большим, чем боль, разложившая его. Эта боль стала природой его существования, но его тяготило что-то еще, какая-то непосильная ноша. Что же? Познание, познание того, что он для себя открыл. Забавно, но его ум внезапно очистился, оказался в стороне от тела, поплыл над ним, над болью.

• Все будет хорошо, Джерри.