Нервные люди

Кажись, братишки, это то время, когда талант Зощенко лоб в лоб столкнулся с требованиями коньюктуры и через это некрасивое столкновение начал покрываться омерзительными язвами. Чем дальше от 1925 года и чем ближе к 1930, тем более неприятный осадок начинают оставлять рассказы. Словечко-то какое выдумали, скажите на милость - спецеедство. Это, стало быть, когда классовый пролетариат гнобит интеллигенцию за то, что та много думает о себе. Писатель Зощенко, ясное дело, не хочет быть гнобимым интеллигентом, а хочет быть пролетарием, придерживающимся генеральной линии партии. До определенного предела он верит в те идеалы, несовпадения с которыми выявляет, но после этого предела начинается натуральное бесстыдство. Это ничего, что фирменная сказово-бытовая манера становится все более наигранной, как неотвратимо прирастающая к лицу маска. Ругаем не за это. Ругаем за то, что стремясь быть на одной ноге с простым рабочим человеком и опережающе ловить дух времени, Зощенко начинает со всей силы плевать в пустое пространство и бичевать мещанство там, где есть простые человеческие потребности. Увы, столь похвальная идейная выдержанность все равно не сослужит ему должной службы. Контора пишет, часы идут, и скоро товарищ Жданов скажет свое веское слово. А обидно-то за то, что не халтурщик какой, а настоящий талант гибнет.

Дмитрий Быков, писатель и литературовед, пишет, что Зощенко сегодня не в моде. Приведу цитату из книги "Советская литература. Расширенный курс": "Сегодня Зощенко не перечитывают (разве что отдельные и наиболее утончённые любители) именно потому, что проблема снята. Люди, о которых он говорил и с которыми мог себя отождествить, вымерли". Быкову виднее, но всё же жаль, если Зощенко уходит. Считаю, что его рассказы актуальны всегда и не меркнут по прошествии почти целого века. Для меня его произведения в школе были настоящим глотком воздуха. Рассказ Зощенко - это всегда искромётно, остроумно, невероятно смешно, а частенько и с ложечкой грусти. У Михаила Михайловича было и осталось своё "лицо" в литературе. Он не слился в унылом производственном потоке советских писателей; легко узнаваем и сегодня.

Во второй том вошли произведения периода 1925-1930 гг. Обидно, конечно, но те свобода и бесшабашность, которые мы видели в его текстах 1922-1924 гг., постепенно к 1930-му году уходят вместе с ярким, но коротким периодом истории СССР, когда государство делало свои первые шаги. Возраст писателя и новые исторические реалии несколько меняют тон произведений. Так или иначе, в сборнике масса прекраснейших, легендарных рассказов. Как истинный "наиболее утончённый любитель" я читаю и перечитываю Зощенко сегодня, чем и вам желаю.