Замки гнева

Потому что, сказать по правде, у него, у Пекиша, не было своей ноты. Он начинал стареть, он играл на тысяче инструментов, даже сам изобрел несколько, у него в голове раздавалось несметное число разных звуков, он даже мог их видеть, а это не то же самое, что слышать их, он знал, какого цвета разные шумы, он знал их все до одного, он мог слышать даже неподвижный камень, — но своей ноты у него не было. Это была непростая история. В нем звучало слишком много нот, чтобы выбрать одну, свою. Это трудно объяснить. Так было, вот и все. Она, эта нота, растворилась в бесконечности, как слеза в море. И можно потратить целую жизнь, пытаясь выловить ее снова.

— Полагаю, мистер Райл, вы уже определились, как будет пролегать железная дорога... — сказал Бонетти.

— Простите, не понимаю.

— Я хочу сказать... вам надо уточнить, откуда бы вы хотели вести дорогу и в каком городе она должна заканчиваться.

— Ах, да... поезд должен отправляться из Квиннипака, это решено... или, лучше сказать, отсюда, откуда-то отсюда... я думал, от подножия холма, там большой луг, думаю, там будет идеально...

— И каков же будет конечный пункт? — спросил Бонетти не без скептицизма в голосе.

— Конечный?

— В какой город должен прибывать поезд?

— Ну, такого конкретного города нет, куда бы он мог прибывать... нет.

— Но простите, такой город должен быть...

— Вы думаете?

Полюбить ее, выбрав из тысячи
других, носить ее при себе, в своем сердце. Вы можете мне не верить, но я
говорю вам, что когда вы дышите, она дышит вместе с вами, когда вы спите, она
ждет, когда вы проснетесь, она следует за вами по пятам, и, клянусь, она будет с
вами до самой смерти и умрет вместе с вами. Вы даже можете сделать вид, что
это не так, вы можете прийти сюда ко мне и сказать: дорогой Пекиш, мне жаль,
но мне не верится, что во мне есть какая-то нота, и после этого уйти, просто
уйти… но на самом деле эта нота есть… есть, вы просто не хотите ее слушать. И
это – настоящий идиотизм, поразительный идиотизм! У человека есть нота, его
собственная нота, и если он дает ей погибнуть в себе… нет, послушайте меня…
жизнь, конечно, издает адский шум, но напрягите слух, чтобы услышать ее, а
когда услышите, схватите ее и держите крепко, чтобы она больше никуда не
делась. Носите ее с собой, напевайте ее про себя, когда вы работаете, пусть она
звучит у вас в голове, в душе, пусть она будет на кончиках ваших пальцев.

Настоящий разврат. Правда, сладчайший. Это очень важно, и надо будет навсегда это запомнить и передавать от случая к случаю, от одного человека к другому, как некую тайну, тайну, которая должна остаться в памяти навсегда, пока жив хоть один человек, и пусть она звучит как вердикт, способный убедить каждого, любого: чтение - это сладчайший разврат. Может ли человек понимать хоть что-то в сладости, если он не склонялся своей собственной жизнью, всей своей жизнью, над первой строчкой первой страницы книги? Нет, действительно, это единственная и самая надёжная защита от любого страха - книга, открытая на первой странице.