Восток есть Восток

Для нас так привычно словосочетание "Сын полка", помните, что так называли воспитанников воинских частей в годы войны, да и повесть Катаева тоже. А вот "Дочь полка" уже звучит экзотичнее, но литературная "Дочь полка", принадлежащая перу Киплинга почти на 60 лет старше катаевского "Сына полка", так что она ему по возрасту приходится бабушкой.

Обратили внимание, я снова пишу про Киплинга. На самом деле затравку мне дал наш президент, который сегодня дал четко понять "Киплинг - великий писатель". Вот у меня и проснулось вдохновение. Не скажу, что я разделяю мнение президента о величии Киплинга, но талантом его бог, в самом деле, не обидел. И потом не будем забывать, что он, всё-таки, "певец английского колониализма" как определяли его в советской системе литературного образования.

Но рассказы из сборника "Три солдата" у него выходил озорные и весёлые, в том числе и рассказ №9 - "дочь полка". В нем речь идет о девчушке, родившейся и выросшей в полку. Она была дочкой сержанта Мак-Кенна и его жены Бриждит, которую за слишком округлые формы именовали в полку Шариком. Согласен, собачье имя. Но собачье оно в нашей - русской традиции, а у англичан, видимо, с этим проблем нет.

Семейка эта была оригинальная, детей у них было много, и имена они им давали по местам последних сражений, в которых участвовал их полк. Так, одиннадцатому ребенку - девочке - досталось имя Дженси, потому что так называлась деревня, под которой отличился её отец как раз накануне её рождения.

Но семью преследовал жесточайший рок. сначала от нагрянувшей холеры поумирали все их дети, кроме самой младшей дочери, уже знакомой нам Дженси. А потом умерла и мать - Шарик, которая самозабвенно трудилась в полковом лазарете, спасая других. Овдовевший Мак-Кенна искал смерти в бою и скоро встретился с ней. Так Дженси стала дочерью полка, её не отправили в специальное заведение для девочек-сирот, офицеры и солдаты взяли на себя заботу об этом ребенке.

А рассказ, кроме того, что повествует о сложной судьбе Дженси, еще и дает картину того, как три солдата - героя цикла - устраивают судьбу уже выросшей и заневестившейся Дженси. Они приметили, что девушка нравится положительному, но робкому Слену, и организовали сватовство. Что меня неожиданно удивило, так это, что на свадьбе английские солдаты, служащие в Индии, танцуют... черкесскую круговую. Это не мой домысел это у Киплинга так дословно - черкесская круговая.

Индия Киплинга, какой мы ее еще не знали. Жара, болезни, гнус, нищета, грязь, пороки - сто печалей. Очень пестрая книга. В целом она произвела на меня довольно тягостное впечатление - мрачновато и весьма натуралистично все описано. Тот ли это Киплинг, автор «Маугли» и сказок из детства?
Сборник открывается известным его рассказом «Ворота ста печалей». Так поэтично называется заведение, где можно курить опиум «в тишине и спокойствии». В этом рассказе, как и в других, автор использует свой излюбленный репортерский прием – предоставляет право рассказывать обо всем очевидцу, непосредственному участнику событий, достигая этим еще большую достоверность и сохраняя вкус и аромат разговорной речи, с использованием местных выражений: «Это не мое сочинение. Мой приятель метис Габрал Мискитта рассказал мне обо всем этом в часы между закатом луны и утром, за шесть недель до своей смерти, а я только записывал его ответы на мои вопросы.» Что это был за рассказ догадаться не трудно – грустное повествование о том, что происходит с сознанием любителя «черного курева» и о завсегдатаях этого дома, которые один за другим отправлялись в мир иной.
Следующий за ним рассказ тоже не веселее – «Город страшной ночи». Там жуткие картины индийского ночного города в период жары, когда раскаленный за день воздух даже не успевает остыть:

«Доре мог бы нарисовать его! Золя мог бы описать его -- это зрелище тысячных толп, спящих в лунном свете и в тени, рожденной луною. Крыши домов кишат мужчинами, женщинами и детьми, и воздух полон неопределенных шумов. Они не знают покоя, эти жители Города Страшной Ночи, и не мудрено, что не знают. Чудо, что они еще могут дышать. Внимательно всматриваясь в эти толпы, можно заметить, что они почти так же суетливы, как дневная толпа; но шум теперь приглушен. Везде, куда только падает яркий свет, видно, как спящие поворачиваются с боку на бок, переносят свои постели на другое место и снова раскладывают их. Во дворах, похожих на ямы, -- такое же движение.»

Не всем суждено пережить эту ночь. И рассказ заканчивается словами: «-Она умерла в полночь от жары. Итак, город был не только Городом ночи, но и Городом Смерти».
Много рассказов об армейской жизни солдат и офицеров английской армии в Индии. Среди них выделяются истории про трех товарищей, «трех мушкетеров» - йоркширца Лиройда, ирландца Малвени, лондонца Ортериса, мастеров на всякие проделки. Конечно же, из всех передряг они выходят победителями. Очень тронул рассказ «Всего лишь субалтерн» о молодом офицере, постигавшем азы командования, который заботился о каждом из своих подчиненных, вселяя в них силу и надежду в во время лихорадки, которая была не редким явлением в войсках.
Мы ищем в рассказах Киплинга индийскую экзотику, а для него такая же непонятная экзотика – русские, с их загадочной душой и дремлющими в них неведомыми силами. В рассказе «Бывший» читаем:

Поймите меня правильно: всякий русский – милейший человек, покуда не напьется. Как азиат, он очарователен. И лишь когда настаивает, чтоб к русским относились не как к самому западному из восточных народов, а , напротив, как к самому восточному из всех западных, превращается в этническое недоразумение, с которым, право, нелегко иметь дело. Он и сам не знает, какая сторона его натуры возобладает в следующий миг»

Можно соглашаться с его пониманием русского характера, можно спорить...
Стихов в этом сборнике немного, всего полтора десятка, и нет ни одного, по которым обычно узнают Киплинга. Они о том же – о Востоке и Западе, которые «с мест не сойдут». Жесткий, язвительный тон у сюжетного стихотворения «Пэджет, член парламента». Там один мажор приезжает в Индию погостить :

«Член Парламента Пэджет был говорлив и брехлив,
Твердил, что жара индийская – «азиатский Солнечный Миф
Месяца на четыре он приперся к нам в ноябре,
Но я был жесток, я сказал: уедешь лишь в сентябре»

Пережив за это время индийскую жару с облаками москитов, песчаных ос, пылевые бури, переболев лихорадкой, дизентерией, и едва не заразившись холерой- он сбежал, а Киплинг подвел итог:

Я его проводил с усмешкой, но был душою жесток:
Сколько же дурней пишет, что рай на земле – Восток,
Да притом еще и пытается править в этой стране…
Еще одного такого пошли, о Господи мне!»

Не сразу писатели английской литературы приняли Киплинга - отторжение вызывал его натурализм, множество грубых слов и выражений, армейский юмор. А вот стихотворение «Мародеры»до сих пор вызывает у меня недоумение. Оно по сути - гимн мародерству:

«Торопись прибарахлиться, молодежь!
Кто силен, а кто хитер,
Здесь любой – матерый вор.
Жаль, всего на свете не сопрешь! Хо-рош! Гра-беж! Гра-беж!
Служишь-хапай! Всею лапой! Все – в дрожь!
Все в дрожь! Гра-беж! Гра-беж! Гра-беж!»

Да эту же песню вполне могли напевать фашисты, бесчинствуя в захваченных странах! Напрасно я искала тут скрытую иронию или хоть какой-нибудь подтекст – все просто и ясно, как сказано. «Песни казарм» Киплинга очень разные, там есть место всему, как низкому, так и высокому: рядом с этим стихом, полное благодарности и восхищения «Ганга Дин», о самоотверженном индийце - полковом водоносе.
Если рассуждать о том, как относиться к творчеству Киплинга, мне вспоминаются слова Толстого о том, что «люди – как реки» и духовная жизнь каждого человека находится в постоянном движении, развитии. При всем том, он старался всегда быть последовательным, преданным интересам Британской империи, патриотом и гражданином. Мы видим, это ему было трудно. Во время первой мировой он проводил на фронт единственного горячо любимого сына. Сын не вернулся. Стихи, обращенные к нему, наполнены пронзительной тоской, но и смирением: он погиб за родину, как патриот, не предав идеалов отца.
При всем понимании того, что много грязного и страшного в этой жизни, Киплинг говорит, что прекрасного в ней все же больше, и жизнь стоит того, чтобы ее прожить:

«Для обозрения, для труда,
Для взора мир необозрим,-
Мне в нем судьбой была беда,
Но силы нет расстаться с ним»

Нет, совсем не тем, о ком пел Владимир Семенович. Представьте, если вашим другом оказался бы, например, ... слон. а в, опять же, к примеру, совершенно беспутный махаут (погонщик, всадник или тренер слона).
Самому Дисе Киплинг уделяет в рассказе крайне мало строк. Только и того, что он горький пьяница и, по большому счету, бездельник. центральный образ здесь, конечно же слон. Как у человека, выросшего в Индии, у писателя было совершенно особое отношение к этим благородным гигантам джунглей, вынужденных выполнять для людей тяжелую работу до самой смерти. Киплинг вообще был большой мастер в изображении братьев наших меньших. И , в отличие от того Сеттон-Томпсона, у него намного меньше сцен жестокости в обращении с ними. Для Киплиннг, здесь опять влияние индийской культуры, животные - такие же люди, только в другом облике. Но в своих поступках они лучше многих людей.
У старого слона в этом рассказе воистину самое благородное сердце. Чего стоит только эпизод, когда слона совершенно по человечески обращается с ребенком человека, который только что хотел его зверски избить за отказ работать.

Но как бы не был благороден слон, по сути своей он раб. По большому счету в рассказе изображены два раба: человек - раб алкоголя и слон, раб этого человека. Рабство само по себе, вне зависимости от того, человеческое оно или слоновье, глубоко противно душе писателя. По своему рабскому состоянию слон тоскует, получив кратковременную свободу. Ему не нужен человек, который с ним обращается вроде бы лучше старого хозяина. Ему нужен тот, вечно пьяный, тупой, но зато угощающий ромовыми катышками и чешущий за ушами. Так брошенный матерью ребенок никогда не скажет о своей родительнице ни одного дурного слова.
Очень теплый и трогательный рассказ. Рекомендую к прочтению взрослым и детям