Индия Киплинга, какой мы ее еще не знали. Жара, болезни, гнус, нищета, грязь, пороки - сто печалей. Очень пестрая книга. В целом она произвела на меня довольно тягостное впечатление - мрачновато и весьма натуралистично все описано. Тот ли это Киплинг, автор «Маугли» и сказок из детства?
Сборник открывается известным его рассказом «Ворота ста печалей». Так поэтично называется заведение, где можно курить опиум «в тишине и спокойствии». В этом рассказе, как и в других, автор использует свой излюбленный репортерский прием – предоставляет право рассказывать обо всем очевидцу, непосредственному участнику событий, достигая этим еще большую достоверность и сохраняя вкус и аромат разговорной речи, с использованием местных выражений: «Это не мое сочинение. Мой приятель метис Габрал Мискитта рассказал мне обо всем этом в часы между закатом луны и утром, за шесть недель до своей смерти, а я только записывал его ответы на мои вопросы.» Что это был за рассказ догадаться не трудно – грустное повествование о том, что происходит с сознанием любителя «черного курева» и о завсегдатаях этого дома, которые один за другим отправлялись в мир иной.
Следующий за ним рассказ тоже не веселее – «Город страшной ночи». Там жуткие картины индийского ночного города в период жары, когда раскаленный за день воздух даже не успевает остыть:
«Доре мог бы нарисовать его! Золя мог бы описать его -- это зрелище тысячных толп, спящих в лунном свете и в тени, рожденной луною. Крыши домов кишат мужчинами, женщинами и детьми, и воздух полон неопределенных шумов. Они не знают покоя, эти жители Города Страшной Ночи, и не мудрено, что не знают. Чудо, что они еще могут дышать. Внимательно всматриваясь в эти толпы, можно заметить, что они почти так же суетливы, как дневная толпа; но шум теперь приглушен. Везде, куда только падает яркий свет, видно, как спящие поворачиваются с боку на бок, переносят свои постели на другое место и снова раскладывают их. Во дворах, похожих на ямы, -- такое же движение.»
Не всем суждено пережить эту ночь. И рассказ заканчивается словами: «-Она умерла в полночь от жары. Итак, город был не только Городом ночи, но и Городом Смерти».
Много рассказов об армейской жизни солдат и офицеров английской армии в Индии. Среди них выделяются истории про трех товарищей, «трех мушкетеров» - йоркширца Лиройда, ирландца Малвени, лондонца Ортериса, мастеров на всякие проделки. Конечно же, из всех передряг они выходят победителями. Очень тронул рассказ «Всего лишь субалтерн» о молодом офицере, постигавшем азы командования, который заботился о каждом из своих подчиненных, вселяя в них силу и надежду в во время лихорадки, которая была не редким явлением в войсках.
Мы ищем в рассказах Киплинга индийскую экзотику, а для него такая же непонятная экзотика – русские, с их загадочной душой и дремлющими в них неведомыми силами. В рассказе «Бывший» читаем:
Поймите меня правильно: всякий русский – милейший человек, покуда не напьется. Как азиат, он очарователен. И лишь когда настаивает, чтоб к русским относились не как к самому западному из восточных народов, а , напротив, как к самому восточному из всех западных, превращается в этническое недоразумение, с которым, право, нелегко иметь дело. Он и сам не знает, какая сторона его натуры возобладает в следующий миг»
Можно соглашаться с его пониманием русского характера, можно спорить...
Стихов в этом сборнике немного, всего полтора десятка, и нет ни одного, по которым обычно узнают Киплинга. Они о том же – о Востоке и Западе, которые «с мест не сойдут». Жесткий, язвительный тон у сюжетного стихотворения «Пэджет, член парламента». Там один мажор приезжает в Индию погостить :
«Член Парламента Пэджет был говорлив и брехлив,
Твердил, что жара индийская – «азиатский Солнечный Миф
Месяца на четыре он приперся к нам в ноябре,
Но я был жесток, я сказал: уедешь лишь в сентябре»
Пережив за это время индийскую жару с облаками москитов, песчаных ос, пылевые бури, переболев лихорадкой, дизентерией, и едва не заразившись холерой- он сбежал, а Киплинг подвел итог:
Я его проводил с усмешкой, но был душою жесток:
Сколько же дурней пишет, что рай на земле – Восток,
Да притом еще и пытается править в этой стране…
Еще одного такого пошли, о Господи мне!»
Не сразу писатели английской литературы приняли Киплинга - отторжение вызывал его натурализм, множество грубых слов и выражений, армейский юмор. А вот стихотворение «Мародеры»до сих пор вызывает у меня недоумение. Оно по сути - гимн мародерству:
«Торопись прибарахлиться, молодежь!
Кто силен, а кто хитер,
Здесь любой – матерый вор.
Жаль, всего на свете не сопрешь! Хо-рош! Гра-беж! Гра-беж!
Служишь-хапай! Всею лапой! Все – в дрожь!
Все в дрожь! Гра-беж! Гра-беж! Гра-беж!»
Да эту же песню вполне могли напевать фашисты, бесчинствуя в захваченных странах! Напрасно я искала тут скрытую иронию или хоть какой-нибудь подтекст – все просто и ясно, как сказано. «Песни казарм» Киплинга очень разные, там есть место всему, как низкому, так и высокому: рядом с этим стихом, полное благодарности и восхищения «Ганга Дин», о самоотверженном индийце - полковом водоносе.
Если рассуждать о том, как относиться к творчеству Киплинга, мне вспоминаются слова Толстого о том, что «люди – как реки» и духовная жизнь каждого человека находится в постоянном движении, развитии. При всем том, он старался всегда быть последовательным, преданным интересам Британской империи, патриотом и гражданином. Мы видим, это ему было трудно. Во время первой мировой он проводил на фронт единственного горячо любимого сына. Сын не вернулся. Стихи, обращенные к нему, наполнены пронзительной тоской, но и смирением: он погиб за родину, как патриот, не предав идеалов отца.
При всем понимании того, что много грязного и страшного в этой жизни, Киплинг говорит, что прекрасного в ней все же больше, и жизнь стоит того, чтобы ее прожить:
«Для обозрения, для труда,
Для взора мир необозрим,-
Мне в нем судьбой была беда,
Но силы нет расстаться с ним»
123 понравилось
