Строгий надзор. Служанки. Балкон. Ширмы

Наступает вечер, спальня в стиле Людовика XV окрашивается в тёмные приглушённые полутона, ветер проникает в открытое окно и колышет лепестки цветов. Элегантная дама совершает свой туалет, рассерженно разговаривая со служанкой, – прихорашивается, расчесывает волосы, приводит в порядок лицо, любуется на отражение в зеркале. Её речи надменны, нападки язвительны, движения грациозны и пренебрежительны, служанка же подобострастна, но при этом презрительна и нарочито небрежна. Обе словно насмехаются друг над другом, каждая на свой лад… Та трещина, которую драматург пустил в самом начале пьесы репликой одной из героинь – «Не притворяйся ягненком. И не спеши, у нас есть время», – с каждым погружением в разговор расширяется всё больше; и стекло развернувшейся реальности брызжет осколками вместе с пощечиной, которую отвешивает служанка своей госпоже.

То, что мы видим – игра, пьеса внутри пьесы. Никакой госпожи в спальне нет, лишь две служанки упоённо играют свои роли, меняясь ими, как перчатками. В эту постановку, свидетелем которой остаётся один Бог, вторгаются нити реальности, вымысел и правда переплетаются друг с другом: в ролях отражается личность и жизнь каждой девушки – порочащее письмо, донос в полицию, отношения с молочником, а в действительность проникают фантазии о том, как избавиться от рабства, избавившись от самой госпожи. Эта странная и пугающая смесь ненависти, привязанности и болезненной любви находит выход в оборотничестве, в имитации отношений и «прелюдии», подготовке к убийству. Но на кульминацию не остаётся ни времени (в фантазиях), ни смелости (в жизни). Эта игра, этот ритуал – отдушина, возможность вырваться из отвратительного мира кухни и грязного мрака чердака. Она дарит привкус свободы, вседозволенности, удовлетворённости. В мире господ всё преображается. Он облагораживает, позволяет быть доброй к неимущим и раболепным, возвышаться над мелочностью: «О ее доброте! Ей легко быть доброй, приветливой и нежной! Ах! Ее нежность! Когда она красива и богата. А быть доброй, когда служишь...». Этот мир господ позволяет совершать жертвенные поступки, которые совсем не выглядят благородными в глазах Жана Жене, – отказаться от нарядов и тепла очага, когда возлюбленный томится в холодной тюрьме, отдавать платья прислуге... О нет, жизни и чувств больше у отверженных и низших слоёв общества. Пусть их любовь неотличима от ненависти, а решимость тает от одного взгляда на безмятежно спящее лицо госпожи и мерно вздымающуюся грудь: «Ты ведь не видела её лица, Клер. Оказавшись вдруг так близко рядом со спящей Мадам, я потеряла силы. Чтобы добраться до ее шеи, нужно было откинуть простыню, которую вздымала ее грудь». Пусть они настолько же раболепны в присутствии хозяйки, насколько язвительны перед её мысленным образом. Пусть они зажаты в рамки собственной бедности и недалёкости: «Я любила чердак, потому что бедность порождает убогое воображение. Нет необходимости поднимать шторы, ходить по коврам, дотрагиваться до мебели... взглядом или тряпкой, нет зеркал, балконов. Ничто не принуждало нас к прекрасным жестам». Но они – не только личины и маски, за которыми спрятаны лица. У них есть имена – Клер и Соланж Лемерсье, в то время как госпожа на протяжении всей пьесы безыменна и обезличена. Мадам. Мадам и только. Как, впрочем, и её любовник, Месье. При этом сами служанки хоть и наделены именами, но остаются актерами, которые слишком легко сменяют роли. Они пластичны и подвижны, а ещё – зеркальны. Они отражают друг друга так же, как каждая из них отражает повадки и манеру речи Мадам. Более того, они сами – оборотная сторона, изнанка господствующего класса: «Ваши устрашающие рожи, ваши морщинистые локти, ваши немодные наряды, ваши тела, годные лишь для наших обносок. Вы – наши кривые зеркала, наши сточные воды, наш стыд». Быть оборотной стороной и осознавать это. Желать свободы и не быть способным преодолеть собственную слабость, вырваться из оков, уничтожить помеху или убежать, не поднимая руку на собственное божество. Так противоречиво. Но судьи кто? Безгрешных людей не бывает, нет их и в пьесе. Убийство совершается, так или иначе; по другому сценарию и с другим персонажем. Побеждает не то бессилие и страх, не то безумие и роль, затмившая собой человека.

* Очень люблю произведения, которые – как хорошее вино – оставляют запоминающееся послевкусие, с каждой последующей минутой крепнущий и по-новому раскрывающийся букет. Чем дольше думаешь о пьесе, тем больше хочется написать и большее осветить. Новые грани, озаряемые жизнью драматурга, дают новый толчок для идей. Но оставим для другого раза… и других читателей.

Опрометчивое решение поучаствовать в годовом флэшмобе привело меня к знакомству с эпатажным французским драматургом Жаном Жене. С одной стороны, мне бы все равно так или иначе стоило с ним ознакомиться, а с другой - знакомство получилось неудачным, что называется, "не в коня корм", Жене не обрел во мне благодарного читателя. Жан Жене известен прежде всего как автор маргинальной прозы. Его герои - воры, убийцы, проститутки, этот мир хорошо ему известен, что, безусловно, объясняется его собственной судьбой. Не то чтобы я считала себя нежной ромашкой, которая закрывает глаза на проявления мерзости человеческой и делает вид, что всего этого просто нет, поэтому и читать об этом не стоит, а есть только розовые пони и радужные драконы. Достаточно сказать, что все пьесы были прочитаны мною за едой, во время обеденных перерывов на работе, и никакие физиологические подробности не помешали моему хорошему аппетиту. Меня отвращают не сами герои, а форма воплощения авторского замысла, нарочитость манеры. Не стала выставлять оценки пьесам, потому что хоть и льщу себя надеждой, что понимаю и отчасти разделяю авторский посыл, но форма, которую автор избрал для его воплощения, мешает мне, и потому произведения не оказали на меня такого сильного воздействия, как если были бы написаны в жанре реализма. Впрочем, не могу не отметить, что пьесы обладают некоторым шармом и притягательностью, иначе чем можно объяснить, что я все-таки сгрызла этот кактус, а не бросила его на середине? Несколько слов о каждой пьесе. Служанки - наверное, наиболее известная у нас пьеса благодаря знаменитой постановке Романа Виктюка. У меня есть знакомая, которая видела спектакль раз пятнадцать и может рассуждать о нем со знанием деле. Я постановки не видела и знала о ней только то, что женские роли в ней играют мужчины, что объясняется якобы авторским замыслом. На самом деле это не авторский, а режиссерский замысел, основанный, очевидно на статье Сартра о "Служанках". В то же время в пояснениях к пьесе, написанных самим Жене, ничего такого не сказано (напротив, речь идет об актрисах), да и в самой пьесе никакого гомосексуального подтекста я не обнаружила. Пьеса мне, пожалуй, даже понравилась - в ней есть своя эстетика, некая изломанная красота, вычурность и надменность. На первый взгляд, это криминальная драма, на более глубокий - драма изломанной души, невозможности преодолеть страх и вырваться из круговорота жизни, что-то экзистенциальное в ней есть. В пьесе выведены две служанки, которые постоянно разыгрывают роль своей хозяйки - Мадам, и чересчур заигрываются, попытка выйти из рамок оканчивается трагически. У меня вызывает удивление присутствие в спектакле роли Месье, который в пьесе существует только за сценой, но спектакль смотреть все равно не хочу. Строгий надзор Варианты названия - "Высокий надзор" и "Камера смертников". Вот это - не по содержанию, а по сути - как раз мужской вариант "Служанок", с похожим трагическим финалом. Короткая (одноактная) пьеса представляет собой лирико-драматическую историю из жизни заключенных, такой тюремный романс, предельно аморальный и нарочито экзальтированный, о любви-ненависти в камере смертников. Ах да, пьеса представляет собой сон, поэтому актеры должны вести себя соответственно, двигаться то замедленно, то преувеличенно быстро. Балкон Задумка пьесы очень интересная: действие происходит в публичном доме, посетителям которого предоставляется возможность воплотить все свои самые смелые иллюзии. Например, кто-то представляет себя генералом, занимающимся любовью со своим боевым конем (роль коня выполняет очаровательная юная девушка), или епископом, отпускающим грехи, или судьей. В общем, любая прихоть за ваши деньги! При этом Мадам Ирма с удовольствием наблюдает за своими клиентами с помощью специального приспособления. Но в стране происходит революция, королева свергнута, ее приспешники убиты. Кто же теперь займет власть? Роль королевы и приближенных успешно удается Мадам Ирме и ее клиентам в маскарадным костюмам - "судье", "епископу", "генералу". Но были ли "настоящими" прежние властители? Ширмы - самая длинная, запутанная и, пожалуй, самая неприятная для меня пьеса. В конце концов я вообще потеряла смысл повествования, впрочем, а был ли там смысл? События пьесы происходят в Алжире, в 1960-е годы, то есть в период борьбы Алжира за независимость от Франции. В 17 картинах пьесы участвует около ста персонажей, но по сути ничего не происходит. Персонажи как бы ходят кругами, действие развивается хаотично, эпизоды происходят параллельно и, на первый взгляд, почти не связаны друг с другом. Как и во всех творениях Жене, пьеса повествует о пути человека к смерти, но здесь мертвые продолжают жить среди живых, смерть ничего для них не меняет, а реальность переплетается с иллюзиями. Мне понравился прием, при котором ширмы выступают полноправными участниками пьесы: на них можно нарисовать костер - и все вспыхнет, нарисовать луну - и наступит ночь, нарисовать часы - и часы пойдут. Это по-настоящему здорово! В пояснениях к этой пьесе Жене признается, что порезвился на славу и что пишет "черт знает что". Было бы неплохо, если бы и читатель смог получить от прочтения пьес хоть толику того удовольствия, что испытывал автор. Но я не тот читатель.