Дорога уходит в даль...

— От говорили: Юзефа — мужик, Юзефа — хамук! Ну-к, что ж? Я не доктор, не лакей с ресторана — в храке не хожу!
А кто удумал будить без шкандалу? Юзефа удумала!

- Яков Ефимович! Вы же умный человек...

• По-моему, - отвечает папа, - вы, Семён Захарович, тоже умный человек.
• Нет, скажите: вы что-нибудь знаете?
• Откуда? - удивляется папа.
• Ну, откуда-нибудь...
• Ничего и ниоткуда.
• Но всё-таки как вы думаете?
• Как я могу думать, когда я ничего не знаю! - удивляется папа.

Сейчас у Ивана Константиновича новый денщик - татарин Шарафутдинов.
Он почти не знает русского языка.

• Беды мне с тобой, Шарафут! - сокрушается Иван Константинович.- Учи тебя еще и говорить, как маленького... Ну, кто я есть, скажи!

• Благородиям.

• Ихням благородиям...

• Та барин, котОра тОльста...

- Вот люди! Непременно им надо знать, чи это индеец, чи это индейский петух! А я смотрю на него и думаю: это приличный человек - он не крадет, он работает как умеет. А что он черный, или желтый, или фиолетовый, или полосатый, или стрекатый, - какое мое дело?

[Дорога уходит в даль]
Человека надо учить, и с него надо требовать! Тогда он и будет человеком!

– Сын мой, ты преступил заповедь господа бога нашего – на горе Синайской он приказал нам: «Не убий!»
Лекерт посмотрел на раввина, – до этой минуты он слушал его равнодушно и ничего ему не отвечал.
– Раввин, почему вы говорите это мне, а не им? – Он кивнул на своих палачей. – Ведь они сейчас убьют меня.

– Да ведь четверка – это «хорошо»!
– А мой папа говорит: надо все делать отлично! – Ну, знаешь, твой папа! Его послушать, так надо ранец на спине таскать и на одни пятерки учиться… Что за жизнь!
Маня хочет предотвратить ссору. Она мягко вставляет:
– Мой папа тоже так думает: «Что делаешь – как можно лучше делай".

В течение ряда лет, утром, открывая глаза, я видела дорогу среди деревьев, из-за которых вставало солнце, и вспоминала слова художника: «Упал – встань. Расшибся – не хнычь. Дорога уходит в даль, дорога идет вперед".

- Твои родители, Альхен, не очень верят в Бога... Но ты должна верить! Должна!
"Должна, должна"... Как я могу верить в него, когда он такой ужасный! На картинке в молитвеннике у фрейлейн Цецильхен Бог нарисован сидящим посреди облаков, и бородища у него похожа на взбитые сливки: белая, густая, пышная. Глаза у этого Бога пронзительные и злые.

...полковник - так себе мужчина, просто горсть соплей в мундире...

... стараюсь держаться прямо, как копченый сиг, в который воткнута палка с веревочкой.

Всё - вперёд, всё - в даль! Идёшь - не падай, упал - встань, расшибся - не хнычь. Всё - вперёд! Всё - вдаль!…

Ведь людей старят не годы - что годы! - нас старит не только свое, но и чужое горе, чужие беды, которые мы переживаем вместе с другими людьми, несправедливость, которая падает не на нас, а на других людей, а мы порой бессильны помочь. Ольга Дмитриевна прожила жизнь, глядя на мир словно с далёкой луны. Это сохранило ее...  Для кого? Очевидно, не для людей: к людям и их жизни она была равнодушна. А если её для людей, не для жизни, то, значит, ни для кого и ни для чего...

-Ну, какая была свадьба? - спрашивает меня дома мама.
-Чудная!-говорю я.
Я и сегодня думаю, что эта свадьба была чудная. Одна из самых чудесных свадеб, какие я видела в жизни. Потому что - счастливая!

Я впервые понимаю, что не всякого, не всякую жизнь озаряет такая большая любовь... Бедная Поль! У неё, верно, этого не было... Грустно, когда в итоге всей жизни у человека есть только "моя семейства": пальма в горшке и одноглазый попугайчик в клетке.

И знаешь, смерть хватает все больше тех, которые ничего не делают, сидят на месте, как студень. А я всегда на ногах, я работаю, - ей за мной не угнаться! .. Я ещё, знаешь, поживу!

Служба не нос, с ней не рождаются - ее берут или от нее отказываются!

— А труженицы мои всё пишут, всё учатся! — И Виктория Ивановна обнимает в одном охвате обе наших головы. — Скоро угощу вас чудным блюдом, называется «гусарская печень»! Рецепт у меня ещё от бабушки. Вот была кулинарка, моя бабушка! Столовники сегодня мне ручки расцелуют!

Стёпа Разин зовёт своего товарища, Азри́эла Шнира, Азоркой. Я как-то спросила Шнира, не обижается ли он на собачью кличку.
— А чего обижаться? — даже удивился Шнир. — Собаки — это ведь милейшие люди!