Избранное

У каждого человека, своя тюрьма, свой ад и свой рай. Вопрос в том, что не все видят свои тюрьмы и рай свободы, и даже свой побег из тюрьмы, который ангелы, быть может называют — любовью. Возможно, поэты и дети видят чуточку больше, поэтому они всегда на грани ощущения тюрьмы и рая, как Верлен, в окошке тюрьмы которого, был виден чудесный тополь на заре, с почти что райским, лиловым трепетом листвы. Если бы он увидел этот тополь раньше, он бы не понял вечной и благословенной его красоты, сравнимой с полотнами Рафаэля.

Так и мы проходим каждый день мимо своего рая, своей тюрьмы. Входим в неё, не зная, что это тюрьма, с улыбкой ласкаем клетки тюрьмы и бетон: наши обиды, мораль, эго, гордыню, гнев, норму и прочую хтонь. Мы порой живём годами, десятилетиями и даже — веками, в этой тюрьме, и не ведаем об этом, словно мы совершили страшное убийство, и забыли о нём, словно мы убили что-то прекрасное и редкое в мире… быть может — любовь?

В детстве, в зоопарке, первым впечатлением у меня был шок: за что милых зверей посадили в клетку? Какой грех они совершили? И я мечтал ночью пробраться в зоопарк и освободить зверей. Чуть позже, я заметил возле нового садика, за тёмным забором, — веточку клёна, которая словно бы совершила побег из тюрьмы, невесомо выбравшись из-за прутьев решётки. Веточка как бы парила над землёй и людьми, над жизнью, веками.. как Будда, и это было чудом, а люди проходили мимо чуда и Будды раненого, и не замечали. Я часто разговаривал с этой веточкой и гладил её. Я думал.. что и я, быть может, такая же веточка. Стал приглядываться к себе и вскрикнул: мои рёбра, были таким же забором, тюрьмой, где томилось моё одинокое, кленовое сердце, точно так же невесомо паря посреди меня, моего грустного существования, как бы поджав колени сердцебиений.

Тогда же, верленовская тюрьма добралась и до меня. Мне было всего 5 лет, но казалось, что я отсидел уже лет 60, бог знает за какие грехи. В детском с-аду у меня была первая попытка суицида, правда — робкая и нежная: я хотел освободить своё сердце: я.. влюбился в удивительную девочку, с неземными глазами, чуточку разного цвета, цвета крыльев ласточки на заре. Я тогда бредил легендой о Данко, который вырвал своё сердце и осветил им путь. В своей детской головке я всё перепутал, и искренне думал, что Данко вырвал сердце ради любимой, на обычном свидании, они просто гуляли по московскому вечернему парку, а над светом сердца, ласково мерцали мотыльки.

Я искренне думал, что если я.. точно так же «вырву» своё сердце, и подарю его, пусть и нарисованное (настоящее, по факту!) девочке, я стану свободным.. я буду принадлежать этой удивительной девочке. Быть может я буду веточкой клёна, и девочка будет заботиться обо мне и о нашей странной и грешной любви никто не узнает: кто в здравом уме заподозрить девочку и веточку клёна — в любовной связи?

Уже потом я осознал, что из тюрьмы жизни не убежать, даже если станешь веточкой клёна для любимой: не важно, читаешь ли ты чудесную книгу или пишешь стих любимой… ты приникаешь к тем самым прутьям тёмным: строк. Когда ты приникаешь к милым ногам женщины, целуя их и прося прощения.. это всё та же нежная тюрьма: всё та же решётка, сквозь которую хочется нежно прорваться наружу… ты сердцем чувствуешь, что Там, за решёткой — свобода и кленовое счастье, розовое чудо, и не важно, это милый пол любимой женщины, или.. или… сердце ангела. Быть может пол женщины, это и есть сердце ангела, с амнезией. Ах, если бы можно было убежать с сердцем ангела… с полом женщины, на свободу.. куда-нибудь на Мадагаскар, на луну, к звёздам даже. Мы, беглецы-лунатики, иногда бы навещали женщину, по ночам: её милый пол и мужские губы..

Неужели не понятно, что они созданы друг для друга, как Ромео и Джульетта — мужские губы и женское лоно, и разлучать их — грех. Быть может даже не так страшно разлучать мужчину и женщину, словно они лишь чеширский пейзаж за окошком тюрьмы… но мужские губы и лоно женщины, разлучать так же преступно и безбожно, как душу и тело. Правда, мой смуглый ангел? Как ты пережила эту разлуку? У тебя есть… другие, мужские губы. Твоя нежная тюрьма. А я целую веточку клёна, осенью, и думаю о тебе. Я целую весной — цветущую сирень, и мечтаю о тебе, неземной. Сам того не ведая, я пишу стихи Верлена — своей судьбой. Это мои лучшие стихи. А мои стихи на «бумаге» — лишь робкие черновики к ним.

А однажды, зимой, когда не цвела сирень и листьев на клёне не было, моя тоска по тебе была так сильна., что я вскрыл себе вены, и.. с благоговением верующего, прильнувшего к святыне, поцеловал своё надрезанное, истекающее кровью, любовью — запястье, так нежно и странно похожее на твоё милое, цветущее лоно… когда у тебя месячные: почему мужчины не целуют женщину в лоно, когда у неё месячные? Это как высший знак доверия и сопричастности её боли и нежности, судьбе. Это как.. любовное причастие — женщиной, словно женщина — бог.

Знаешь ли ты, смуглый ангел, что именно твоё чудесное, неземное лоно, спасло мне жизнь, как бы родив меня для тебя? Если бы я не томился по нему и не поцеловал своё вскрытое запястье, так похожее на лоно твоё, словно бы изнывающее по мне, я бы истёк кровью и не перебинтовал своё запястье: да, у мужчин, раз в жизни, как у жителей Сириуса, бывают месячные. И даже свои прокладки: бинты..

Верлен писал свои мемуары, старым и больным человеком, который не мог уже толком ходить, которому негде были жить и как бездомный ангел, заросший щетиной и болью, он кочевал по ночлежкам и больницам. Его друг, не помню точно, быть может даже — Гюго, посоветовал ему написать мемуары и издать их: хоть какие-то деньги. На мемуарах Верлена лежит печать изношенности жизни и усталости. Одно дело, когда ты пишешь мемуары в своём уютном поместье, за столиком со свечой и с размечтавшимся кофе, любимый человек подойдёт тихо, и поцелует твоё озябшее плечо…

Ах, так можно написать целую жизнь! Чудесным и привольным стилем! А иногда.. жизнь, да и стихи, любовь — пишутся вот так, как у Верлена: когда жизнь уже кончилась и ты весь зарос болью и одиночеством и тебе уже не до изысков стиля, и память тебя подводит, и писать особо уже не хочется, как и жить, и если кто и подойдёт к тебе из-за спины, робко коснувшись плеча, то — санитар, или сосед твой по палате, быть может в прошлом — маньяк (быть может даже робко поцелует твоё плечо), или даже — наша исконная возлюбленная: смерть.

Некоторые читатели, туристы-читатели, читатели-сладкоежки, которые любят читать под пледом изысканные мемуары, проставляя жизни и боли человека — оценки, могут посетовать на беглость и вялость мемуаров Верлена. Их можно простить: они могут и не знать, как написаны эти мемуары. Грустно, что мы часто судим людей и не знаем.. как пишется их жизнь, стихи, любовь… — на последнем дыхании.

Свой рассказ о тюрьмах, Верлен прелестно начал с детства. В школе, его спросили про спряжение глагола: читать. Он робко стал вспоминать, и.. ошибся. Чудовищно ошибся, как часто бывает с детьми. Почти так же кошмарно, когда ученик отвечает, что Муму написал — Достоевский, а Сестёр Карамазовых — Чехов. Неудивительно, что учитель, был взбешён и сорвался и бросил в перепуганного Верлена — связку ключей, а потом и книгу: всё пролетело в восхитительной и чеширской близости от его головы, ударившись в стену.

Вспоминаю случай в моей школе, один засранец довёл учителя до точки, тот вышел из себя и бросил в него мел, но… мел попал в голову тихой и прилежной девочки: всё как в жизни. Верлен ещё не знал, что у жизни есть своя грустная улыбка, жуткие Купидоновы стрелы и пророчества. Ключи и книга — пущенные в мальчика, были его судьбой. Ключи — от его тюрьмы. И книга — его тюрьма. Верлен прелестно оговаривается в конце главы: я любил и ненавидел одну чудесную книгу: Жертва книги.. Все мы в той или иной мере, жертвы книг, как Эмма Бовари или Дон Кихот. За этот «грех» незнания глагола — читать, мальчика посадили в школьный карцер.

Господи, если бы в моей школе был карцер, то меня бы расстреляли наверно, приставив к доске. Я и выходил то к доске, как на расстрел. Стоял и смотрел на девочку за третьей партой, с удивительными глазами, чуточку разного цвета и словно бы прощался с жизнью: - Александр, читайте стих Лермонтова. - Я вас любил… я тебя люблю… - Так, Александр. Во первых, это не Лермонтов. Вы снова всё перепутали. Во вторых..  вы наверное влюблены. Вы не отводите взгляд от (...). Может вас заставить читать стихи, закрыв руками лицо? Нет, если вы и так будете читать Пушкина, это будет жутко. Прекрасно и жутко. Но Ей понравится.. она тоже закроет глаза и словно вы одни в целой школе, ночью, два лунатика, читаете стихи Пушкина..

И в конце главы, Верлен читает глаголы: я жил.. читает верно. Старый уже и больной. Иногда мы в конце жизни, с восхитительным опозданием, как школьники, у заросшей травой и временем, доски, отвечаем на что-то самое важное, о любви и о жизни. Но уже поздно. В классе — никого нет. На вон той парте растёт лопух, на этой — сидит белочка. Окна заросли синевой и осенней листвой.

Вторая тюрьма случилась у Верлена, когда он метался между службой в армии и мирной жизнью, словно между двумя женщинами. Увильнул от службы и его на пару дней посадили. Это было похоже на маленький стих: пил вино с заключёнными и ел сыр, потом откинулись на нары и смотрели на стеклянный потолок крыши, где подобно комете, летел снаряд и взрывался где-то вдалеке (очередная революция во Франции) а заключённые говорили о женщинах. А о ком ещё в тюрьме говорить и бредить? Не о боге же и поэзии, свободе? Женщина — это и свобода и бог и поэзия. И.. тот самый снаряд, задумчивым ангелом пролетающий над тюрьмой.

И Верлен признаётся в своём грехе: когда все заснули.. он тайно, как вор, раскрыл свой свёрток, который дала ему жена и со сладострастием почти пожирал паштет из куропатки, с французским юмором подчёркивая: моя жена тоже ведь.. куропаточка. Лишь придя домой, Верлен с изумлением узнал, что паштет был.. из крысы. Вот такие весёлые отношения были у Верлена с женой. Всё справедливо — он бил жену, она — мстила ему «адской кухней».

Ну и какой же рассказ Верлена, без Артюра Рембо, его юного друга-поэта и.. любовника. Верлен прелестно оговаривается: я был хоть и много старше него (Рембо было 17), но я был словно бы мальчиком, а Рембо, не по возрасту был зрелым. Как сейчас помню. Однажды, в московском вечернем парке прогуливались за ручку Сологуб и Зинаида Гиппиус, и разговорились о том, что возраст — понятие ложное, ведь жизнь чувства, отличается от жизни тела, души. Гиппиус спросила у Сологуба: сколько вам лет, по чувству? Тот ответил: Примерно, 600 лет.. - А вам, Зинаида?

И с чудесной женской улыбкой, Гиппиус ответила: мне? 13. Но иногда, по ночам — словно бы 1000. Смуглый ангел, как не вспомнить тебя? Гениальный ребёнок.. с исполинскими, размахом — в века, смуглыми крыльями. Верлен убежал с Рембо из своей тюрьмы жизни, от жены и поэзии. Они были как Робинзон Крузо и Пятница. Как Бонни и Клайд — поэзии. Почти как мы с тобой, смуглый ангел: мы грабим — сны.

Между Рембо и Верленом произошла ссора на вокзале, и Верлен.. как и полагается поэту — достал револьвер и выстрелил в Рембо. Рембо, как и полагается поэту, был ранен в ладонь. Как полагается поэтам, словно два психа, сбежавших из психушки, по вокзалу бежал Верлен с револьвером, а от него, в шлёпках, улепётывал с криком — Рембо. Похоже на наши ссоры, правда, смуглый ангел? Только не понятно, кто из нас улепётывает, но ранены — все. Даже вокзал и сошедший с ума и с рельсов, в траву, синеву — поезд.

Уже на допросе, Верлен с улыбкой, голосом себя, в старости, пишущего мемуары, оговаривается: милый Рембо… он бы сильно удивился, если бы узнал, что он был — жертвой. Мы не знаем толком, что произошло между ними. Порой и словом можно ранить так — что человек будет ковылять в крови, и через 400 лет, в новом перерождении, и не важно, он будет человеком, ласточкой или енотом.

Верлен очень чутко описывает свою милую маму, которая навещала его в тюрьме, как ангел… тайком приносила ему газету (французы жить не могут без газет и политики. Это их героин), зная, что если у него найдут газету, то посадят в карцер. Верлен.. подозрительно умалчивает, что именно потом произошло между ним и мамой. У них были такие же страстные отношения, как между Набоковым и Достоевским, как между Татьяной Лариной и Пушкиным, как между Лермонтовым и Кавказом.

На том же вокзале, произошёл скандал и Верлен был обвинён в покушении.. на мать. Правда, лишь словами. Как видно из мемуаров, смутных в этом месте, словно они залиты молоком и кофе судьбы, мать Верлена запутали полицейские, это было в другой стране и она не знала.. что даже словесная угроза убийства — матери, карается смертью. Мать хотела просто удержать сына от его сумасбродств, оставить у себя.. и произошёл новый выстрел. На вокзале. Для матери — это наверно был выстрел. Слова сына: если ты не оставишь меня в покое.. не уедешь — я убью себя. Для матери, это должно быть звучало так: я убью тебя. Они были одним целым.. Наверно, она была в чём-то права: это было покушение на убийство.

И вот тут происходит божье чудо. Чистая поэзия. Развратник и гуляка Верлен, находит в тюрьме — Бога. Распятие бедное, замшелое, с которым он общается по ночам, как с другом. Это удивительно. Он просит священника, принести ему книги по богословию. Тот приносит ему трактат какого-то местного монаха.. написанный ужасным стилем, с ошибками. Верлен — гурман литературы, который зачитывался Малларме и Флобером, Расином: он фыркает от всего этого, как часто и мы фыркаем, читая любительские стихи, не догадываясь, что порой вечность — ранена в человеке и проявляется не в стилистических изысках, похожих на бетонированные и ровные дорожки в зоопарке: она проявляется на вот таких кривых и нежных тропинках, заросших травой и звёздами. Впрочем, как и наши поступки и сердце, оступившееся в травку… Наверно есть два рода людей: кто любит бетон и бетонированные дорожки, даже в судьбе и творчестве, и кто любит травку. Точнее — сойти с тропинки, в травку. Не так ли, моя августовская Травка?

Это было откровение для Верлена. Странные тропинки у Бога. Через разврат, выстрелы в любовника… прийти к богу. Поневоле подумаешь, увидев перед собой, как витязь на распутье, два пути: направо — ласковая синева, птички поют, цветы — как море. А налево — тёмный осенний лес, ветер рвёт ветви и вороны кричат, за мглистой листвой промелькнул перепуганный Снежный человек, и скрылся. И ты думаешь с грустной улыбкой, с русским энтузиазмом: ну его, от греха подальше, этих птичек и синеву. Мало ли что там кроется в конце пути..

А тут.. в полыхающей тьме осеннего леса, меня быть может ждёт любовь и.. бог. Подобный выбор и я сделал когда-то, мой смуглый ангел. Влюбился в самую прекрасную женщину на земле.. но ты уже принадлежала другому. И это мой вечный, тёмный и осенний лес. И всё же — именно тут я встретил и любовь и бога и рай. Где ты — там и рай. Даже если этот рай с воронами и раненым снежным человеком, с которым хоть можно повыть по ночам на пеньке, от тоски по тебе. И не ясно ещё, кто больше перепугается: я — или снежный человек. Или заблудившийся охотник с двустволкой.

Меня поразил диалог Верлена со священником в тюрьме. Верлена он тоже поразил. Понравилось, что обратившийся к богу, поэт, первым делом спросил: а что будет с животными после смерти? Как же это мило! Он не спросил, что будет с ним, или с грешниками, с гомосексуалистами, с поэтами, в конце концов. Он спросил про своих милых друзей…

Всё равно, если бы я спросил бога: будет ли мой смуглый ангел в раю? Или ещё точнее вопрос: буду ли я снова вместе со смуглым ангелом, хотя бы в раю? Если он скажет — нет, я улыбнусь и… хотелось бы, конечно, поскандалить, и, на эмоциях, послать «такой» Рай — на одну весёлую и чеширскую букву, изрядно удивив апостола Петра и Архангела Михаила, но я бы в итоге сказал ангелам: Мне бесконечно блаженней быть на земле — простой травкой, в новом перерождении, под ножками моего смуглого ангела, чем жить тут с вами, среди сытых счастьем, в раю. Всё ваше бессмертие и тайны звёзд и роскошь загробного мира, не стоят одного потёртого мизинчика на ножке моей московской красавицы.

И.. выдержав паузу, и успокоившись, я бы спросил у Архангела Михаила: просто ради интереса.. у вас, в раю, если я буду тут со смуглым ангелом, как друг. Так вот.. будет ли в вашем чудесном раю, у моего смуглого ангела — тот же тёплый и нежный запах подмышки, как на земле, когда она просыпалась и я любил дышать мои ангелом? И Архангел Михаил, словно школьник с навеки невыученным уроком у доски, протрёт глаза и спросит меня: что?? В раю, запах подмышки? У ангела, пахнут подмышки? Какой грех! Здесь только свет и фиалки! И я бы снова сказал изумлённому Архангелу Михаилу: если бы ты только ощутил, как волшебно пахнут подмышечки только что проснувшегося смуглого ангела, ты бы покинул рай в ту же ночь, навсегда. Да что там! Все ангелы, покинули бы Рай, и слетелись нежными и покорными мотыльками на неземной свет подмышечки моей московской красавицы.. Рай опустеет. Прелесть разговору придавала бы интонация из фильма Брат: — А здесь будут торговать немцы? ( голос Данилы Багрова) - Немцы? Какие немцы? Зачем, немцы? (голосом Сухорукова)

Священник талантливо увильнул от вопроса о животных в раю. Как и увильнул о теме вечного ада (ничего более антихристианского я не знаю. Христос наверно тоже не знает. Но его, как обычно, не спрашивают). Но затем меня поразил вопрос священника: Верлен.. был ли у вас секс.. с животными? Вот тебе на! Вопросик. Неужели и на входе в рай будет продолжаться этот земной маразм? Неужели это самое важное для священника? Или мы что-то не знаем о французских священниках? Не о чем было спросить больше? Или.. он подумал, что Верлен спрашивает про животных в раю, потому что… ему их жалко стало, стыдно перед ними, за что то?

Наверно у входа в рай были бы другие вопросы: а ели ли вы животных? (чудесно было бы, если бы такой вопрос задавали сами животные: раненый одноногий барашек, оленёнок, курочка, прости господи — язь. - Убивали ли вы.. любовь в своём сердце? (ну, тут спрашивали бы уже не животные. А может и они..  мне только сейчас пришла на ум новая концепция рая, и это я выпил только бокал вина: вместо ангелов в раю — милые животные. Животные — это милые ангелы: хвостатые, усатые, крылатые…  они это заслужили как никто — быть в раю. Заслужили больше людей.

Представляете, какой тогда изумительный ракурс вопроса был бы, нам, если животные  — это ангелы: — люди.. вы понимаете что вы натворили? Вы ели на земле, ангелов, обжирались ангелами и распинали, расчленяли любовь в своём сердце, снова и снова, и вы.. хотите в рай? И мы бы молчали, поникнув головой, и нам стыдно было бы войти в рай, стыдно было бы взглянуть в глаза — ангелам.

Шокировало меня одно место в мемуарах. Начальник тюрьмы, держал ручного ворона, который мог даже говорить. Он был поэтом и непоседой, (не начальник — ворон), и после очередной его выходки, начальник убил его из ружья и.. по французской привычке, сварил, сделав прелестный «бульон». И мне подумалось: что не так с этим миром? Надзиратели в нём, — убийцы и маньяки, как и в жизни — мораль, норма, сомнение, страхи, эго, гордыня. А поэты и бог — в виде распятия, в тюрьме. Любовь в тюрьме.

Верлен стал писать много религиозных стихов. Запала хватило почти на 10 лет. Вера в нём осталась, но… треснутая. Как любовь порой покрывается трещинками в нас, как на старых картинах, правда, от этого они становятся ещё лучше, словно бы поцелованные богом и вечностью. А мне вот что пришло на ум и сердце: может демоническая природа Верлена.. потянулась к богу, к небесным высям, потому, что ему уже некуда было падать? Он всё изведал: все виды разврата и падения: алкоголь, поэзия, гомосексуализм, чтение французских газет.. дружба, в конце концов (один из самых изощрённых видов разврата. Правда, мой смуглый ангел? Мы были и друзьями и любовниками.. а когда расстались, поняли, что мы — одно целое, и если мы останемся просто друзьями, это будет ещё более развратно, чем инцест).

Так вот, а что.. если, демоническому Верлену, нужна была новая высота для… падения? Со дна и с пола, лёжа на нём в грязи, далеко не упадёшь. А вот с неба..  веры. Можно падать снова и снова — в любовь, в разврат, в поэзию, в дружбу.. Закончу рецензию забавной и милой мыслью Верлена: боже, же чудесно, как и положено французу, он восхищался красотой.. старинной тюрьмы, из красного кирпича, когда подъезжала его карета! И правда, две большие разницы: сидеть в ущербном и чудовищном, как жизнь, сером здании, или в прекрасном и изысканном здании, в котором быть может сидел милый Дидро, в котором бредили об ангелах, монашки, в ночном экстазе. Как комарик в солнечном янтаре… поэт — в прекрасной тюрьме.

Так мой смутный образ, тихой свечой теплится в твоей чудесной, груди, смуглый ангел. И я не хочу покидать её, даже если мой срок окончен и грудь открыта — звёздам, богу и свободе. Это моя нежная тюрьма, которая мне дороже рая. Не гони меня из своего сердца, любимая. Я не покину тебя никогда...

Когда я прохожу мимо больничного, одинокого забора, то, по привычке из детства, прижимаюсь лицом и руками, к его тёмным, прохладным решёткам: в этом есть даже своя польза: если болит голова, или… судьба. Если так простоять пару минут, блаженно зажмурившись и улыбаясь, как на день рождении, когда к тебе пришло множество забывших о тебе, и несуществующих друзей и любимая твоя, с которой ты давно расстался, то..  прилетят санитары на мётлах и заберут тебя, и быть может даже подарят мороженое, со вкусом губ одной московской красавицы, а если это пятница, то, быть может, даже поцелуют тебя в плечо. Шутка. Такого мороженого, к сожалению, нет, даже в Москве. Смуглый ангел, хочешь грустно улыбнуться? Вчера я снова тосковал по тебе и купил смуглое мороженое (крем-брюле), в память о тебе (да, у меня странная память и.. странная тоска по любимой женщине), и решил усовершенствовать его, сделав его со вкусом… твоего милого лона.

Я ощущал себя лунатиком-алхимиком: голый и счастливый, я стоял возле ночного окна и лизал мороженое, зажмурившись (как на дне рождении), а на подоконнике сидел Барсик, и его вечно удивлённый розовый носик был перепачкан в мороженом. Два лунатика, влюблённых в смуглого ангела на 23-м этаже.. Знаешь, что самое странное? Не так уж и много ингредиентов нужно для этого мороженого с нежным вкусом твоего милого лона. Может мне свой бренд сделать? Для мужчин с разбитым сердцем? Я назову мороженое твоим милым именем. Все мужчины Москвы будут ходить по улице и лизать…. …..Ю.

Всего то и нужно: капнуть клубничного сока, и пару слёз. И провести лепестком розы… по губам (своим). Верлен бы оценил моё мороженое. Ах, если бы такое мороженое подавали в больницах, ангелы в белых халатах.. Так вот, если так простоять пару минут, прильнув к тёмной решётке больницы (можно даже без мороженого!), то покажется, что все чуточку больны, за этой решёткой: и вон то бредящее облаками и осенней листвой, окошко на третьем этаже, и вон та кошка на клёне, которая быть может думает, что она — синичка, и вот этот дворник с метлой, похожий на Верлена, а вон тот грач, важно вышагивающий по травке, вообще — опасный и наголову отбитый псих. Даже его сложенные крылья похожи на невероятно стильную чёрную смирительную рубашку от Армани.

Верлен начинает свои больничные хроники — с умерших поэтов. Умер молодой поэт — Эжезип Моро. И в его честь назвали улицу. Табличку прибили. Словно распяли, над окнами и суетой прохожих. Шекспир что-то напутал: мир — не театр, а — больница. Может даже — дурдом. Это ужасно: жил себе поэт, страдал, нуждался, над ним глумились, его отвергала жизнь, любимая, друзья, печать.. И вон, он умер, его на миг вспомнили, повесили (табличку, разумеется), и снова забыли. Словно его и не было. И люди проходят под табличкой по его улице и даже не знают уже, кто это такой, и лишь свет осенний и листва, нежно ласкаются к этой табличке.

Интересное чувство: ночь, я у окна листаю стихи умершего поэта, о котором никто не знает в России, о котором уже давно не помнят во Франции (быть может я один на всей планете в этот миг читаю его стихи. Ощущение чуточку апокалиптические, словно умер мир и я лечу где-то над землёй, на орбитальной станции, с Барсиком, и читаю этого забытого богом поэта). Читаю его на своём ломанном французском, больше похожем на одинокий и заикающийся вечерний фонарь в глубине московского парка, фонарь, возле которого летает не менее одинокий светлячок, тоже, словно бы заикающийся и перепуганный, и вот они словно бы прижимаются во всполохах тьмы друг к другу, как… загнанные и бесприютные любовники. В этот миг, Барсик робко лижет мою правую ногу.

Господи… это вроде бы забавно, но хочется плакать от этого нежного русского ада, от этих больничных хроник любви! Я, почти голый, стою у ночного окна и листаю богом забытого поэта, тоскую о самой прекрасной женщине на земле, Барсик лижет мою ногу, а по лицу у меня блестят слёзы.. Смуглый ангел, знаешь что такое рай? — Ты, неземная, стоишь у ночного окна, в белых трусиках, читаешь Верлена, а твой щеночек лижет твою ножку, и этот щеночек — я!!! После смерти… Забавно, правда, как похожи между собой ад и рай? Всё дело в пунктуации счастья и боли.

Верлен находит чудесный образ, как и положено, «проклятому поэту» — он говорит, что для поэтов, кто никогда не делал уступок обычаям толпы, вполне естественен такой исход: больница, забвение. Так же естественно, как для солдата — госпиталь. Так и хочется сказать: господи, ты видишь, где прозибает твоё воинство, кто славит твою красоту, кто не отрекается, как Апостол Пётр, от тебя, от малейшего раненого атома твоей красоты, воскрешая её в увядшей былинке, в чумазом котёнке, в интимной красоте женщины, цветущей как райский сад: сиренью и розами…

И вот, за это служение тебе, господи, которое не менее сакрально, чем служба священников; поэтам, воинству твоему самому верному — назначен один удел: больница и забвение.. в сердце женщины. Наверно потому, что твой верный воин, не отрёкся от божественной красоты женского тела, даже под пытками этих инквизиторов и чудовищ: морали и норм толпы, для которых красота женщины, интимная красота, — это грех и ад. А для поэтов — это причастие и Слово божье. Это гонение на веру… в любовь, какого не было со времён начала христианства; ты слышишь, господи, что творят эти чудовища на земле, во имя твоё? Распинают любовь.. с улыбками.

Верлен перечисляет поэтов, рано умерших, отверженных. Словно это мученики поэзии и любви, словно это — норма. И вспоминает Евангелие: «Нищие всегда будут среди земли». Как там в Евангелии? Царствие небесное — у нищих духом. А люди стремятся к сытости счастья, судьбы, веры, любви.. и сердца их обрастают жиром. Поэты, словно вестники рая, протягивают в своих опалённых ладонях — красоту рая, словно бы говоря: вот, мы огнём своей судьбы искупили грех жизни, берите и радуйтесь божьему раю! вот, простая серая веточка, и эта, раненая звездой, тёмная лужица, и улыбка этой одинокой проститутки, и интимная красота женщины… во всём этом — бог, красота и рай. Нет греха больше! Давайте обнимемся и будем жить в любви! Но нет.. приходят чудовища морали и толпы, и своим смрадом увечат красоту, говорят о грехе, и снова распинают красоту и поэт висит в синеве.. пусть и в виде таблички.

Интересно, в сердце женщины, бывшие любимые, так же висят? Есть ли в сердце женщины — улица Александра? Афанасия? Дормидонта? (не смейтесь, может речь идёт о простой греческой девушке). Сказать или нет… ад, который скрывают даже от себя — женщины? Скажешь им такое в лицо — тут же окажешься в больнице. Получишь пощёчину — крылом. Не знаю, есть ли такое у мужчин. Об этих чудовищах я мало что знаю: я по природе, более близок к клёну и осеннему дождю, августовской травке в поле, чем к мужчинам.

Если такое говорить женщинам, то нужно вручить им.. ящик мороженого и букет цветов. И … букет котят. Чтобы руки были заняты и сердце и взоры и сердце и.. крылья. И пока женщина в облаках, ты говоришь ей Это и.. скуржопившись у её ног, словно она замахнулась на тебя веслом крыла, ждёшь, её реакцию. Так я порой жду некоторых твоих писем, смуглый ангел: блаженно-неизвестно, что прилетит в лоб: туфелька, лепесток розы, поцелуй, лопата, крыло, улыбка, стрела, лопата, валенок, перепуганный таец (бог знает, где ты всё это берёшь, любимая).

Речь идёт об адском эвфемизме любви. Почти — ласковой эвтаназии любви. Как у Верлена, людям, по сути, плевать на поэта, но нужно пощеголять в маске человечности: вспомнить о поэте, погулять на банкете, в честь открытия «таблички», повесить поэта в синеве, и.. забыть о нём навсегда. Я просто размышляю наедине со своим Барсиком, чокаясь с его удивлённым носиком: скажи мне, милый, может так и у женщин? Не у всех, разумеется. Может мужчины висят в их вечереющих сердцах, как эти таблички? Просто им больно признать.. что любимый — умер в их сердце. А так, словно бы соблюдёно приличие и можно раз в год, романтически подойти к такой табличке и погрустить, прочитать полустёршуюся надпись: Александр Синичкин. Эта улица женского сердца — принадлежит Александру Синичкину. На этой улице заикается фонарь, летают синички, как огромные, райские бабочки, и одинокий дворник, в жёлтых латах, как рыцарь осени, обнял клён и плачет о чём-то.

Верлен интересно описывает своё «новоселье» в больнице. Он вошёл в палату, а там, на кровати, покрытый простынёй, лежит труп. Поэту дадут кровать — ещё не остывшего трупа, если так можно сказать. Верлен намекает, что он чуточку приврал и кровать ему дали другую. А может не приврал? Может просто он увидел ретроспективно, свою — смерть? «Так души смотрят с высоты, на брошенное ими — тело…» Вспомнилось, как в детском с-аду, я испытал экзистенциальный кошмар. Мы играли в салки. Я догнал мальчика в комнатке, и просто шёл к нему с улыбкой, (он никуда уже не мог деться), он неудачно развернулся, в попытке убежать и упал и до крови разбил себе голову. Как и полагается детям, всю вину он переложил на меня. Почти ссора влюблённых и вина влюблённых: если бы я догнал и осалил его сразу, то он не разбил бы голову. Но я старался быть чутким и не «загонять как зверя», мальчика. И всё равно.. как и в любви порой, остался навеки виновным.

Он лежал в постели, с перебинтованной головой. Вся подушка была в крови. За ним ухаживала воспитательница.. его тётя. Словно демон, она метала на меня грозные взгляды, и говорила ядовитым шёпотом: ты будешь спать на этой окровавленной и влажной подушке, на этой постели, в крови. Похоже на жуткую.. репетицию любовных отношений, подготовку к взрослой любви, где ты можешь стать виновным просто потому — что улыбнулся, что твоя судьба и крылья, улыбнулись навстречу любимой. Я ждал, как смертной казни, ждал Достоевский — послеобеденного сна. Бродил во дворике, прощался с клёном милым, синичками, солнцем: я знал, что моё сердце разорвётся от ужаса, если меня положат в окровавленную постель, на красную и прохладную от крови, подушку.

Но ещё больнее было сносить ложь — что это я разбил голову мальчику. Все замечали разбитую голову мальчика, все жалели его, но никто не замечал моего разбитого сердца, которое кровоточило не меньше: я был для всего садика, и для детей и для взрослых — чудовищем. Надо ли удивляться, что в тот день.. словно странный заключённый в синих шортиках и с зелёнкой на коленке, я убежал из садика? Я словно умер… оставив самую странную «посмертную записку», которой бы улыбнулся Верлен, сказав: это твой первый стих, Саша.

Записка была такая: на земле, возле клёна и травки (милый блик судьбы: я словно предчувствовал, что мою любимую будут звать — Травка), я палочкой нарисовал — птицу, котёнка раненого, с приподнятой лапкой (правда, он был похож почему-то, на загрустившего слонёнка), и сердце в облаках. Словно это письмо — травке, или клёну, или всему человечеству. Искали меня с милицией, словно беглого и жутко-опасного преступника. Я искренне думал, что в меня будут стрелять при задержании, и потому я оказал довольно жёсткое сопротивление. Правда, милиция почему-то смеялась над бледным мальчиком в слезах и в синих шортиках, с палкой, прижатого к стене в богом забытом дворике на окраине мира.

Вот думаю.. рассказать ли о развратном (21+) описании на полторы страницы, у Верлена, от которого многие поморщатся? Эх, была не была — расскажу (зажмурясь, как при репетиции дня рождения). Для меня, самый жуткий разврат во французской литературе, когда писатели, со сладострастием окунаются с головой в описания… еды и политики. Тут французам нет равных. Под их пером это и правда, какой-то нравственный и скучный разврат. Так что, лучше я расскажу про шляпку.

Верлен бесподобен в своём описании шляпы. Только французы могут так нежно подойти к шляпе.. словно бы пригласив её на вальс: он сравнивает свою шляпу — то с жгучей брюнеткой, правда, хлебнувшей горя, с промятинами в тулье, то… сравнивает с тёмным нимбом святого. Дождь. Я иду по улице с зонтиком и мысленно разговариваю с Верленом, рассказываю ему о самой прекрасной женщине на земле, живущей в далёкой Москве, на 23-м этаже, чуть левее пояса Ориона. Надо мной — зонтик. Я мысленно говорю Верлену: смотри, милый — это мой нимб, тёмный и огромный, слегка покосившийся и поистрепавшийся нимб: одна спица вылезла сбоку, возле виска, словно серебряный, лунный луч мысли моей о смуглом ангеле. Моя обнажённая мысль-непоседа, вырвавшаяся из больницы моей бедовой головы. Однажды на эту спицу села каряя бабочка. Это было чудесно, как стих, написанный дождём.

Так мы шли по улице: я, призрак Верлена и дождик, и по очереди читали стихи о чудесном носике на 23-м этаже. Это было похоже на какой-то нежный и странный рай: я… лизал мороженое, имени моей любимой и её милого лона. Призрак Верлена лизал мороженое, и… чего греха таить: дождик, лизал мороженое. Одно на троих. Это был самый нежный разврат в раю, которому бы улыбнулся даже Достоевский и апостол Пётр, и быть может они тоже подошли к мороженому и по-детски, не удержались бы и лизнули его. Я так замечтался о моей московской красавице (даже мороженое замечталось и немножко «поплыло»), что забыл сложить зонтик, когда заходил в мой Босховский подъезд: мой нимб.. не дал мне войти к себе. Это было мило. Словно я уже умер и меня не впускают домой, к людям, как, впрочем, Верлена и дождик: моих собутыльников. Точнее — сомороженников.

Мой смуглый ангел, если бы ты вышла на свой балкон, как странная Джульетта на 23-м этаже, и увидела, как под твоим балконом, я, Верлен, Достоевский, пьяный и еле стоящий на ногах, дождик, и апостол Пётр (трезвый), лижут мороженое, имени тебя, ты бы что подумала? Улыбнулась бы? Бросила бы нам свой платочек.. или носочек? Ах, твой лиловый носочек… дождь бы его поцеловал на лету, и как хмельной Ромео, полез бы к тебе на 23-й этаж, и я бы полез.. но Апостол Пётр помахал бы головой: Саша.. не надо. Есть же лифт. Ты не знал? Что лифт уносит сердца влюблённых к любимым, с той же скоростью, что и ангелы, душу, после смерти?

Однажды, Верлен отправился в больницу, на поезде. Вышел в каком-то городке, существующем быть может только на карте, и решил переночевать в одном постоялом домике. Женщина спросила его: вы откуда? - Не знаю.. откуда-то свыше. Чудесный ответ поэта. Но.. глядя на его обтрепавшийся вид, женщина подумала, что это — убийца, или маньяк. И вызвала полицию.

Поэта спутали с убийцей… это наверно норма: поэта вечно путают с кем-то. В любви это не менее страшно: ты любишь так, как не снилось и Тургеневу, а тебе — не верят: почему-то все женщины восхищаются его любовью к Полине Виардо, восхищаются тем, как он романтически пронёс любовь к этой замужней женщине, через всю жизнь. Я не понимаю этого восхищения. Это норма, как сказал бы Гоша, из Москва слезам не верит: мы же не будем восхищаться мужчиной, который сделал то, что дОлжно? Но почему что женщины не спрашивают себя: а что здесь романтичного? Очень удобно «страдать», когда ты спишь с другими женщинами, в их постели спускаешь свою боль, а потом идёшь лёгкий и счастливый, страдать к Виардо и пить с ней чай. Нет, гораздо больнее, как смерть, любить — сильнее и преданней, чем Тургенев, а этого не видят, и быть может считают тебя лжецом, который «гуляет на стороне», флиртует на стороне…

Ах, если только — с дождиком! Смуглый ангел.. ты не ревнуешь? Я за всё время нашей разлуки, за несколько лет…  за которые, Тургенев или Пушкин, Есенин, успели бы переспать со множеством женщин, а я.. я, за это время не то что спал — я целовался-то только с дождём и с котёнком в парке! (ладно, с двумя котятами). Теперь ты понимаешь, что я люблю тебя так, как не снилось даже Тургеневу? Да, я целую дождь, и думаю о тебе, стоя на улице вечерней, расставив руки и прикрыв глаза (словно у меня день рождения: да, я готовлюсь к дню рождения как к казни: я точно знаю, что снова буду один. Снова напьюсь с сеничками и буду читать стихи одинокой дворняжке на улице вечерней и обниматься с перепуганным клёном). А ты.. когда ты целуешь своего любимого мужчину, ты хотя бы иногда… вспоминаешь меня? Ну.. или хотя бы, когда твой щеночек лижет твой вовеки благословенный носик или ножку, ты вспоминаешь обо мне?

Верлен… милый, можно у тебя кое что спросить? Ты уже на небесах и близок к ангелам. У тебя можно о таком спрашивать. Да и чего греха таить: тебе не нужно дарить ящик мороженого, и после такого вопроса я не получу веслом по лбу. Верлен… ответь мне: если твой любимый человек…. сам, подталкивает тебя, чтобы ты полюбил другую, потому что.. потому что.. не знаю: он не может ответить на твою любовь, потому что.. твоя безмерная любовь, для него — уже обуза и боль. Это же больнее чем смерть? Когда твой любимый.. желает, чтобы ты полюбил другую. Мир превращается в больницу, и не хватит крыльев всех ангелов на небе, словно бинтов, чтобы перебинтовать ими твои раны, ибо весь мир словно бы кровоточит и стонет, без любимой.

И я лежу в этой больнице мира, вместе с больными синичками, навеки больным дождём, больным и облетающим в Африку, клёном. А любимой нет рядом.. ко мне прилетают синички, странные, как флирт барабашек с носочком, редкие ночные письма любимой, алая листва клёна… но не любимая. И на мою могилку, придёт не любимая, которую я люблю больше жизни и бога, но.. мои друзья — дождик, жёлтый листик клёна, Апостол Пётр, призрак Достоевского и Верлена. И все они будут лизать смуглое мороженое-брюле, имени Тебя, мой смуглый ангел...

У Василия Розанова, в Опавших листьях, есть пронзительная сцена, реальная: его больная и фактически лежачая жена, испытывая неимоверные муки, однажды, робким голосом прошептала ему: Васенька… ты выйди, милый, а я постонаю.. Ей стыдно было стонать перед любимым, словно боль — это какой-то третий пол, высшее обнажение, в котором полыхает бессмертие и ад. Смуглый ангел, не знаю, читаешь ты эти строки или нет: если читаешь — выйди. «Я постонаю». Тебе может быть будет больно это читать.

Верлен интересно начинает свой очерк: «в этом не виновата литература, да и никто наверно не виноват, и… даже ты, не виновата, наверно» (обращение к любовнице). Вот это «наверно», такое ласковое.. такое интимно-мимолётное, такое.. жгучее, как поцелуй в плечо, после ссоры или долгого молчания, со спины. Оно не менее пронзительно, чем «Невермор» из Ворона Эдгара По.

Интересная строчка у Верлена: «я даже радовался обострению болезни. Я мог находиться вдали от людей. Никто не мешает страданию…» Удивительно. Слово поэт пишет о написании стихов: «никто не мешает страданию..». Словно страдание, это чуточку — молитва. И её и правда можно опохабить и изувечить, посторонним «шумом» и улыбками «сытых счастьем». Порой простая синичка или травка или опавший осенний лист — это лучшие медсёстры, и друзья, они как никто поймут твою боль и прильнут к тебе всем своим существом, всей красотой, не оглядываясь на ад и рай, и даже — на грех. Я даже думаю… что синички, травка, звёзды милые и осенняя листва — это самые настоящие христиане и самые верные последователи Христа: они не оглядываются, как Орфей, на мораль, грех, стыд, норму толпы, на нечто человеческое, что уродует бога, душу, любовь. Они просто — любят и тянутся к свету, боли и красоте, к подлинному милосердию — к любви.

Да и чего греха таить, с этими милыми «медсестричками-монашками» можно нежно пофлиртовать и даже поцеловаться с ними: когда ты болен физически и духовно, и нет сил терпеть ад боли и судьбы, и ты находишься на последнем дыхании, без любимого человека.. который — с другим, то очень даже хорошо целуется с осенней веточкой клёна, или с дождём, а первым вечерним снегом, вообще можно дойти до нежного разврата, позволив ему на лету целовать не только твои губы и прикрытые глаза, но и твоё обнажённое сердце, судьбу — обнажённую как сердце и словно бы бьющееся впереди тебя, правда, в инфракрасном качестве, словно невидимая веточка сирени пробилась из твоей груди и даже твои милые друзья, пение птиц, красивый закат в сентябре, могут ненароком, простой улыбкой  — изувечить тебя: израненную сирень твой судьбы.

Мимолётные тени ада. Солнечные зайчики ада — в больнице: какой-то старик умирает, и его последние слова: мама… мама. Словно это не старик умирает, а.. рождается в вечность и на небеса — ребёнок, который говорит, лепечет в бреду, самые важные слова на земле. Вы представляете как удивилась бы женщина, только-только родившая, если бы новорождённый ей прошептал бы: мама… Упала бы в обморок. Я сам бы упал в обморок. Я однажды был на родах у подруги (да, я довольно странный друг) и чуть не упал в обморок от сострадания. Эмпатам нельзя бывать на родах, но — нужно: словно два человека рожают одно существо. А другой верленовский больной, кочегар и алкоголик, почти голый, убежал в окошко. Благо, на первом этаже. Вернулся он на носилках, лепеча, почти как тот старик: да не я это! Ей богу, не я!

И толком не понятно, он так «нажрался», что уже не помнит себя, или он из больницы, словно из жизни, убежал — в рай, и там, в лесу, пил с синицами и клёном, и ему было так блаженно, что ему не хотелось обратно — в жизнь, в больницу. Так порой в муках любви, мы словно теряем себя и раздваиваемся, лежим в постели, день, второй, ночь.. и смотрим в стену, и мы точно знаем, что так будет до конца наших дней, без любимого человека. Незначительно, как погрешность жизни, будут меняться штрихи, пунктуация ада: мы сходим в магазин, вон в тот вечерний осенний парк.. И вернёмся в свой ад и будем до конца жизни, снова и снова лежать и смотреть в стену, гладить её и шептать со слезами на глазах, милое имя любимого человека.

Без любимой — весь мир: больница. Мне порой кажется, что вон тот клён за окном — смертельно болен, как и я. Но у него есть осень, синички. А у меня.. никого нет. Нет любимой моей.. она с другим. Здоровым и счастливым. Господи, неужели ты не понимаешь, что создал тоталитарную систему счастья и морали? Один человек — владеет богатством всего мира, моим смуглым ангелом, даже не догадываясь, что в одном её мизинчике на ножке, в лиловом, покосившемся нимбике ноготка — вся тайна и роскошь вселенной, искусств и религий; а другой человек... кто не может жить и дышать без этого ангела, чуда вселенной — заклеймён чудовищем и грешником и навеки разлучён с любимой, обречённый влачить свою жизнь вдали от неё, в бедности и ужасе судьбы: а я… даже дышать не могу без носика любимой. Понимаешь ты, господи, что значит не знать как дышать без носика любимой? Неужели.. ты никогда не любил, если не знаешь этого???

Отрекаюсь от тебя, боже! Или нет, нет, прости: отрекаюсь от той мерзости, от той моральной и религиозной идеи о тебе, в какой тебя представляют люди. Хочу верить в тебя — верой синички, травки, верой вечернего осеннего дождя: для них ты — подлинный и нежный Бог, который и не снился этим крылобородым гномам, изуродовавших тебя и продолжающих уродовать, (ах, вот было бы здорово, если бы рай — был населён лишь синичками, дождём, цветами, нежной травкой, словно в 4-й день творения, и мимо этого Рая, своей мрачной толпой шли бы эти удивлённые бородатые гномы и другие люди — в свой ад, который они, заслужили. Или по крайней мере, это был бы тот скучный и пошлый рай, который они — за-слу-жи-ли!!! Ибо превознесли мораль и человеческое — выше Любви.). Или эти бородокрылые — были правы в одном? Бог там.. где болеют, где ад и мука любви и жизни? И как только душа обрастает жирком счастья, морали… она моментально утрачивает бога, и начинает лгать о нём.

Верлен интересно сравнивает больницу — с церковью. И даже микстуры, напоминают ему причастие. И ватки разложенные на столике.. как причастие. Смуглый ангел, знаешь ли ты, что я в своём аду причащаюсь твоим носиком на фото? Он и ватка, для моих ран, и моё причастие. В сытом раю наверно ужаснулись бы обычным будням в аду любви: как причастием затыкают кровоточащие раны в груди. Рай.. слышишь меня? Я отрекаюсь от твой сытой и лживой природы. Рай богатых.. счастьем. Я лучше буду в своём аду лежать с раненым томиком Верлена, или с воробышком озябшим, на снегу (трезвым. То есть, я — буду трезвым, а не воробушек) чем с тобой.

Смуглый ангел, прости меня, что я лежу с больным Верленом, а не с тобой. Тебе ведь тоже, очень больно, я знаю. И всё же это безумно и жутко: меня утешаешь не ты, а мёртвый и лысый мужик: Верлен. Хотя мне чуточку льстит мысль, что твой любимый человек, не угонится уже за мной: он не поцелует твой носик столько раз, сколько я поцеловал — твой носик, на фото: так целуют причастие. Даже если он проживёт 200 лет, он всё равно столько не поцелует уже ни твоего носика, ни твоего мизинчика на ножке.. Или в церкви не целуют причастие? А в церкви моей любви, причастие — целуют. Твой носик — моё причастие.

Верлен пишет, о больницах своих, как о временах года. Первое пребывание было почти блаженным и солнечным, как весна. Во второе пребывание, было душно судьбе и даже солнце он сравнивает с «больным, в буйном бреду». Третье пребывание, эту уже настоящий ад: крики безумных и несчастных женщин и мужчин, доносятся из отделения душевнобольных, через дорожку, и мрачные сквознячки гуляют в коридорах больниц, словно призраки, которые прижимают к стенам исхудавших больных и насилуют их (разумеется, этого у Верлена нет).

С грустью говорит Верлен о том, как из больниц пропадали потихоньку — монашки (не бойтесь, их не насиловали и не похищали сквознячки), и на их место приходила тьма и холод, жестокость и равнодушие врачей. Монашки были как бы ангелами больниц.. Неужели и монашки, подобно ласточкам, улетают в свой рай  — в свои тёплые церкви, оставляя «зимовать» в аду — истерзанные души? Вспоминаю, как в юности меня до глубины души пронзила одна сцена в каких-то флорентийских мемуарах 19 века. Как и у Верлена, монахини помогали в больнице, несчастным. Был там один молоденький паренёк, умиравший в постели. За ним ухаживали монашки. И вот, однажды вечером, паренёк, из последних сил прошептал одной монашке, что ему страшно умирать.. не потому, что он боится смерти, а потому что.. ещё не любил. Он даже не знал земного рая — поцелуя женщины.

Монашку, которая ухаживала за ним, очень тронули слова паренька, и она.. наклонилась над ним и поцеловала его в губы, долгим и сладостным поцелуем. Она понимала, что это — аморально для того времени и для церкви, для «морали», но в женщине есть нечто, что древнее самого древнего храма, некое глубинное понимание бога и Любви, как Бога, для которого нет греха — если устремления твои чисты и ты осознаёшь себя в вечном потоке любви.

Настоятельница храма была тут же: она была... в гневе. Как сейчас помню: она для меня стала олицетворением этого мрачного и жестокого аутиста-циклопа: морали, и того, как люди берут в заложники — Бога, и ради «него», увечат Любовь и жизнь, красоту, проливают ради него море крови, от начала мира, и всё «ради него».. Эта монашка, казалась мне  — рыцарем и ангелом любви, которая смогла преодолеть мрачную гравитацию морали и эпохи, и выйти в чистый космос, где бог и любовь и красота чувства — одно целое, и нет больше греха.

Читая Верлена, я вспомнил и другой пронзительный случай, запечатлённую в картине Рубенса: Милосердие римлянки. Сюжет прост и вечен: отец римлянки умирал в тюрьме. Тюрьма стала его верленовской больницей. Его морили голодом и не почти никого не допускали, и обыскивали при входе в камеру. К нему ходила лишь его дочка.. словно ангел. Она недавно родила и её груди были полны молока. И она, тайком, вскармливала умирающего отца, своим молоком: он прижимался к её груди и пил, как обессиленный ребёнок. И выжил.

Для морали, такое милосердие — как ладан для чёрта. А между тем, тут то и сокрыт божественный свет подлинной любви, которая сокрыта часто от религии и морали: словно это — подлинное христианство, ещё до рождения Христа, ибо тело, так же свято, как и душа: они — равноправные носители Божьего Слова. Это как первое дохристианское причастие. Верлен, милый.. наверно лишь в аду боли, больниц и тюрем, понимаешь свет подлинного Христианства, а не зачерствевшего и изувеченного моралью.

Ты ведь страдал в аду своей больницы, ты наверно ждал, что к тебе придёт твоя возлюбленная, любовница твоя… ты её упоминаешь и в начале очерка, и в самом конце: «быть может, мои мемуары развлекут кого-нибудь, быть может и тебя они развлекут, любимая..» Жуткие слова Верлена. Это почти де профундис: начальные слова молитвы: из бездны взываю.. И мне стало интересно. Почему возлюбленная не приходила к Верлену в его Ад? Или только Орфеям можно сходить к Эвридикам?

Была ли она замужем? Была ли верующей и Верлен, этот «святой Сатир», ужасал её своими пороками? Говорят, в морали, есть лунные тропки, где даже мораль, пусть и на ощупь, как улыбающийся циклоп-аутист, может увидеть в милосердии римлянки — христианские мотивы. А если свернуть с лунной тропки — в травку? Верлен.. можно я спрошу у твой любимой кое что? Если бы ваш любимый, умирал в больнице, и бредил вами, именно вами, а не богом и раем, не бородатыми священниками, а Вами, словно в вас — рай, и божий свет, и ваш любимый нуждался бы, как отец римлянки — не в молоке, не в пищи земной — но в пище духовной.

Но поскольку он умирает, он ближе к ангелам, чем к людям, и его сознание не обезображено уродством морали и человеческого, которое безбожно делит душу и тело, на святое и греховное: всё равно что делить на греховное и нет, — начало лунной сонаты, Бетховена, и середину Лунной сонаты. Верлен.. как ты думаешь, милый, сколько бы женщин отважились преодолеть в себе «человеческое» и подняться до ангельского, и дать умирающему — причастие: грудь свою, но без молока римлянки? Дать нежность свою и красоту, губы свои, колени свои, сердце своё... словно крылом милосердия, перетянув кровоточащие раны судьбы? А если бы они оказались в этот миг — в раю, а не в больнице жизни, и увидели, что их рука — становится мелодией лунной сонаты, губы — веточкой сирени, а грудь — светом далёкой звезды Вега. Они бы изменили своё решение? Или чары этого монстра — морали, действуют только не земле, а на звёздах мораль уже бессильна? Или тут, на земле, всё так запущено, что легче протянуть умирающему веточку сирени, нежели — губы и грудь?

Верлен пишет, что больница стала для него — «веточкой ивы, которую протянул ему — бог.» Как утопающему. Это безумно грустно, когда такую веточку протягивает тебе — бог, а не любимый человек. Потому что веточка ивы, порой может удержать тебя от срыва в ад.. лишь на некоторое время: до прихода любимой. А любимой нет.. А что есть вместо любимой? Верлен пишет: «мне знакомо каждое деревце в роще..» Да, обычная картография ада. К тебе приходят на свидание — синички, которых ты знаешь всех, в лицо, чуть ли не поимённо!! и тополя и клёны приходят к тебе (трезвому! — Трезвые!!), но не любимая.

Что интересно, Верлен описывает нежный призрак Артюра Рембо в своём аду. В больнице он встречает… 16-летнего паренька, бледного и красивого, который поёт романсы. Это тоже похоже на ад: встретить в аду.. двойника любимого человека. Не так давно я увидел на рынке, одну девушку, восточной внешности, поразительно, (под определённым углом и освещении), похожей на моего смуглого ангела (хотя моя любимая, при всей своей дивной русскости, похожа на прелестную аргентиночку). Я у неё скупил почти все персики и сливы. Робко, дрожащей рукой, коснулся её смуглой руки, и плакал от счастья, когда шёл домой с ведёрком персиков: не знаю, что подумали прохожие. Я еле удержался.. что бы не поцеловать её милую руку, или склониться к смуглым ножкам Гульнары, нежно целуя их. Что бы подумал её Абдулла, разгружавший дыни неподалёку?

Запомнился один эпизод. Был в больнице один чудак, который нарисовал на стене, словно фреску с ангелами — простую карту мира. Ему заплатили деньги, и… он пропал на два дня:  хорошо так гульнул..  с женщинами. А потом пришёл обратно, словно нашкодивший пёс, поджав хвост, или крыло, не важно. Крестьяне местные и врачи — осуждали его… они судили его с точки зрения морали (будь она проклята во веки веков! Где бы взять серебряную пулю, чтобы добить этого монстра, на совести которого, миллиарды растерзанных сердец и судеб?). А Верлен.. этот грешный святой, понял его. Понял его ад. Понял, что этот несчастный, нарисовавший лик мира на стене, видимо, закрасив серую стену своего ада, куда он смотрел, быть может — годами, от невыносимости боли и мрака в душе, решил просто устроить себе — праздник и рай, эдакий «танец русалочки», (кто видел концовку советского фильма — Русалочка — 1976 г.— тот поймёт: русалочка танцевала и улыбалась, пила вино на ночном балу на пляже, и люди смотрели на неё и тоже танцевали и улыбались и даже — смеялись, и лишь ведьма осадила одну группу ржущих: что смеётесь, разве вы не понимаете, что она утром — умрёт?!).

Одной из чарующих особенностей очерка Верлена, является стилистическое гурманство: поэт и человек как бы раздваиваются: человек пишет о поэте в больнице, и поэт, о человеке: но совпадёт ли их опыт и ад? И кто окажется более милосердным?И что главное: кто.. выживет? Смуглый ангел.. можешь мне пообещать кое что? Когда мы умрём… ты многое узнаешь. В раю многое узнают. В раю мыслят даже — не земным и глупым умом, но — крыльями (на земле, память этого мышления  — в нежности: мы мыслим нежностью). Ты в раю узнаешь, как беззаветно и безмерно я был предан тебе. Ты узнаешь… что то — что было между нами — не было грехом, и что ты, каждый ликующий атом твоего милого тела — столь же свят, как и причастие или мелодия Лунной сонаты или строчка Евангелия от Иоанна.

Ты тогда впервые поймёшь, как жестоко и безбожно оболгала нашу любовь, это чудовище — мораль. Пообещай мне, любимая, отпроситься на часик, из рая, ко мне на родину… в ад, в мою больницу, заросшую травкой и звёздами. Просто обними меня в аду, прижмись ко мне и скажи всего одно слово: прости.. И мы простоим так всего час, хотя на земле пройдут — века. Мы будем стоять в волнении высокой и словно бы мыслящей травы, в прибое травы, а неподалёку от нас, за нашими опалёнными крыльями, будут наблюдать — Верлен и Рембо, Дадзай, Перси Шелли, Есенин, Цветаева и нежный грешник — мой кот Барсик, робко, сладко зажмурясь,будет  лизать твою правую ножку.

Я прошу у тебя прощения уже сейчас. прежде всего за то — что не смог встретить тебя, неземную, раньше, твоего возлюбленного. Моя жизнь не имеет смысла без тебя. Ни на земле, ни в раю, где ты снова будешь со своим любимым. Я зарастаю мыслями о тебе, словно травкой (твоё милое прозвище). Моя больничная койка зарастает травой и цветами, словно могилка в раю, на которой вырос аленький цветок: моё обнажённое сердце. Не забывай даже в раю, свою аленькое чудовище. Помни, что я тебя люблю так, смуглый ангел, как мужчины боятся любить на земле. боясь потерять себя в любви.