Отзывы о книге Мои больницы
laonov23 сентября 2026Милосердие (рецензия adagio)
У Василия Розанова, в Опавших листьях, есть пронзительная сцена, реальная: его больная и фактически лежачая жена, испытывая неимоверные муки, однажды, робким голосом прошептала ему: Васенька… ты выйди, милый, а я постонаю.. Ей стыдно было стонать перед любимым, словно боль — это какой-то третий пол, высшее обнажение, в котором полыхает бессмертие и ад. Смуглый ангел, не знаю, читаешь ты эти строки или нет: если читаешь — выйди. «Я постонаю». Тебе может быть будет больно это читать.
Верлен интересно начинает свой очерк: «в этом не виновата литература, да и никто наверно не виноват, и… даже ты, не виновата, наверно» (обращение к любовнице). Вот это «наверно», такое ласковое.. такое интимно-мимолётное, такое.. жгучее, как поцелуй в плечо, после ссоры или долгого молчания, со спины. Оно не менее пронзительно, чем «Невермор» из Ворона Эдгара По.
Интересная строчка у Верлена: «я даже радовался обострению болезни. Я мог находиться вдали от людей. Никто не мешает страданию…» Удивительно. Слово поэт пишет о написании стихов: «никто не мешает страданию..». Словно страдание, это чуточку — молитва. И её и правда можно опохабить и изувечить, посторонним «шумом» и улыбками «сытых счастьем». Порой простая синичка или травка или опавший осенний лист — это лучшие медсёстры, и друзья, они как никто поймут твою боль и прильнут к тебе всем своим существом, всей красотой, не оглядываясь на ад и рай, и даже — на грех. Я даже думаю… что синички, травка, звёзды милые и осенняя листва — это самые настоящие христиане и самые верные последователи Христа: они не оглядываются, как Орфей, на мораль, грех, стыд, норму толпы, на нечто человеческое, что уродует бога, душу, любовь. Они просто — любят и тянутся к свету, боли и красоте, к подлинному милосердию — к любви.
Да и чего греха таить, с этими милыми «медсестричками-монашками» можно нежно пофлиртовать и даже поцеловаться с ними: когда ты болен физически и духовно, и нет сил терпеть ад боли и судьбы, и ты находишься на последнем дыхании, без любимого человека.. который — с другим, то очень даже хорошо целуется с осенней веточкой клёна, или с дождём, а первым вечерним снегом, вообще можно дойти до нежного разврата, позволив ему на лету целовать не только твои губы и прикрытые глаза, но и твоё обнажённое сердце, судьбу — обнажённую как сердце и словно бы бьющееся впереди тебя, правда, в инфракрасном качестве, словно невидимая веточка сирени пробилась из твоей груди и даже твои милые друзья, пение птиц, красивый закат в сентябре, могут ненароком, простой улыбкой — изувечить тебя: израненную сирень твой судьбы.
Мимолётные тени ада. Солнечные зайчики ада — в больнице: какой-то старик умирает, и его последние слова: мама… мама. Словно это не старик умирает, а.. рождается в вечность и на небеса — ребёнок, который говорит, лепечет в бреду, самые важные слова на земле. Вы представляете как удивилась бы женщина, только-только родившая, если бы новорождённый ей прошептал бы: мама… Упала бы в обморок. Я сам бы упал в обморок. Я однажды был на родах у подруги (да, я довольно странный друг) и чуть не упал в обморок от сострадания. Эмпатам нельзя бывать на родах, но — нужно: словно два человека рожают одно существо. А другой верленовский больной, кочегар и алкоголик, почти голый, убежал в окошко. Благо, на первом этаже. Вернулся он на носилках, лепеча, почти как тот старик: да не я это! Ей богу, не я!
И толком не понятно, он так «нажрался», что уже не помнит себя, или он из больницы, словно из жизни, убежал — в рай, и там, в лесу, пил с синицами и клёном, и ему было так блаженно, что ему не хотелось обратно — в жизнь, в больницу. Так порой в муках любви, мы словно теряем себя и раздваиваемся, лежим в постели, день, второй, ночь.. и смотрим в стену, и мы точно знаем, что так будет до конца наших дней, без любимого человека. Незначительно, как погрешность жизни, будут меняться штрихи, пунктуация ада: мы сходим в магазин, вон в тот вечерний осенний парк.. И вернёмся в свой ад и будем до конца жизни, снова и снова лежать и смотреть в стену, гладить её и шептать со слезами на глазах, милое имя любимого человека.
Без любимой — весь мир: больница. Мне порой кажется, что вон тот клён за окном — смертельно болен, как и я. Но у него есть осень, синички. А у меня.. никого нет. Нет любимой моей.. она с другим. Здоровым и счастливым. Господи, неужели ты не понимаешь, что создал тоталитарную систему счастья и морали? Один человек — владеет богатством всего мира, моим смуглым ангелом, даже не догадываясь, что в одном её мизинчике на ножке, в лиловом, покосившемся нимбике ноготка — вся тайна и роскошь вселенной, искусств и религий; а другой человек... кто не может жить и дышать без этого ангела, чуда вселенной — заклеймён чудовищем и грешником и навеки разлучён с любимой, обречённый влачить свою жизнь вдали от неё, в бедности и ужасе судьбы: а я… даже дышать не могу без носика любимой. Понимаешь ты, господи, что значит не знать как дышать без носика любимой? Неужели.. ты никогда не любил, если не знаешь этого???
Отрекаюсь от тебя, боже! Или нет, нет, прости: отрекаюсь от той мерзости, от той моральной и религиозной идеи о тебе, в какой тебя представляют люди. Хочу верить в тебя — верой синички, травки, верой вечернего осеннего дождя: для них ты — подлинный и нежный Бог, который и не снился этим крылобородым гномам, изуродовавших тебя и продолжающих уродовать, (ах, вот было бы здорово, если бы рай — был населён лишь синичками, дождём, цветами, нежной травкой, словно в 4-й день творения, и мимо этого Рая, своей мрачной толпой шли бы эти удивлённые бородатые гномы и другие люди — в свой ад, который они, заслужили. Или по крайней мере, это был бы тот скучный и пошлый рай, который они — за-слу-жи-ли!!! Ибо превознесли мораль и человеческое — выше Любви.). Или эти бородокрылые — были правы в одном? Бог там.. где болеют, где ад и мука любви и жизни? И как только душа обрастает жирком счастья, морали… она моментально утрачивает бога, и начинает лгать о нём.
Верлен интересно сравнивает больницу — с церковью. И даже микстуры, напоминают ему причастие. И ватки разложенные на столике.. как причастие. Смуглый ангел, знаешь ли ты, что я в своём аду причащаюсь твоим носиком на фото? Он и ватка, для моих ран, и моё причастие. В сытом раю наверно ужаснулись бы обычным будням в аду любви: как причастием затыкают кровоточащие раны в груди. Рай.. слышишь меня? Я отрекаюсь от твой сытой и лживой природы. Рай богатых.. счастьем. Я лучше буду в своём аду лежать с раненым томиком Верлена, или с воробышком озябшим, на снегу (трезвым. То есть, я — буду трезвым, а не воробушек) чем с тобой.
Смуглый ангел, прости меня, что я лежу с больным Верленом, а не с тобой. Тебе ведь тоже, очень больно, я знаю. И всё же это безумно и жутко: меня утешаешь не ты, а мёртвый и лысый мужик: Верлен. Хотя мне чуточку льстит мысль, что твой любимый человек, не угонится уже за мной: он не поцелует твой носик столько раз, сколько я поцеловал — твой носик, на фото: так целуют причастие. Даже если он проживёт 200 лет, он всё равно столько не поцелует уже ни твоего носика, ни твоего мизинчика на ножке.. Или в церкви не целуют причастие? А в церкви моей любви, причастие — целуют. Твой носик — моё причастие.
Верлен пишет, о больницах своих, как о временах года. Первое пребывание было почти блаженным и солнечным, как весна. Во второе пребывание, было душно судьбе и даже солнце он сравнивает с «больным, в буйном бреду». Третье пребывание, эту уже настоящий ад: крики безумных и несчастных женщин и мужчин, доносятся из отделения душевнобольных, через дорожку, и мрачные сквознячки гуляют в коридорах больниц, словно призраки, которые прижимают к стенам исхудавших больных и насилуют их (разумеется, этого у Верлена нет).
С грустью говорит Верлен о том, как из больниц пропадали потихоньку — монашки (не бойтесь, их не насиловали и не похищали сквознячки), и на их место приходила тьма и холод, жестокость и равнодушие врачей. Монашки были как бы ангелами больниц.. Неужели и монашки, подобно ласточкам, улетают в свой рай — в свои тёплые церкви, оставляя «зимовать» в аду — истерзанные души? Вспоминаю, как в юности меня до глубины души пронзила одна сцена в каких-то флорентийских мемуарах 19 века. Как и у Верлена, монахини помогали в больнице, несчастным. Был там один молоденький паренёк, умиравший в постели. За ним ухаживали монашки. И вот, однажды вечером, паренёк, из последних сил прошептал одной монашке, что ему страшно умирать.. не потому, что он боится смерти, а потому что.. ещё не любил. Он даже не знал земного рая — поцелуя женщины.
Монашку, которая ухаживала за ним, очень тронули слова паренька, и она.. наклонилась над ним и поцеловала его в губы, долгим и сладостным поцелуем. Она понимала, что это — аморально для того времени и для церкви, для «морали», но в женщине есть нечто, что древнее самого древнего храма, некое глубинное понимание бога и Любви, как Бога, для которого нет греха — если устремления твои чисты и ты осознаёшь себя в вечном потоке любви.
Настоятельница храма была тут же: она была... в гневе. Как сейчас помню: она для меня стала олицетворением этого мрачного и жестокого аутиста-циклопа: морали, и того, как люди берут в заложники — Бога, и ради «него», увечат Любовь и жизнь, красоту, проливают ради него море крови, от начала мира, и всё «ради него».. Эта монашка, казалась мне — рыцарем и ангелом любви, которая смогла преодолеть мрачную гравитацию морали и эпохи, и выйти в чистый космос, где бог и любовь и красота чувства — одно целое, и нет больше греха.
Читая Верлена, я вспомнил и другой пронзительный случай, запечатлённую в картине Рубенса: Милосердие римлянки. Сюжет прост и вечен: отец римлянки умирал в тюрьме. Тюрьма стала его верленовской больницей. Его морили голодом и не почти никого не допускали, и обыскивали при входе в камеру. К нему ходила лишь его дочка.. словно ангел. Она недавно родила и её груди были полны молока. И она, тайком, вскармливала умирающего отца, своим молоком: он прижимался к её груди и пил, как обессиленный ребёнок. И выжил.
Для морали, такое милосердие — как ладан для чёрта. А между тем, тут то и сокрыт божественный свет подлинной любви, которая сокрыта часто от религии и морали: словно это — подлинное христианство, ещё до рождения Христа, ибо тело, так же свято, как и душа: они — равноправные носители Божьего Слова. Это как первое дохристианское причастие. Верлен, милый.. наверно лишь в аду боли, больниц и тюрем, понимаешь свет подлинного Христианства, а не зачерствевшего и изувеченного моралью.
Ты ведь страдал в аду своей больницы, ты наверно ждал, что к тебе придёт твоя возлюбленная, любовница твоя… ты её упоминаешь и в начале очерка, и в самом конце: «быть может, мои мемуары развлекут кого-нибудь, быть может и тебя они развлекут, любимая..» Жуткие слова Верлена. Это почти де профундис: начальные слова молитвы: из бездны взываю.. И мне стало интересно. Почему возлюбленная не приходила к Верлену в его Ад? Или только Орфеям можно сходить к Эвридикам?
Была ли она замужем? Была ли верующей и Верлен, этот «святой Сатир», ужасал её своими пороками? Говорят, в морали, есть лунные тропки, где даже мораль, пусть и на ощупь, как улыбающийся циклоп-аутист, может увидеть в милосердии римлянки — христианские мотивы. А если свернуть с лунной тропки — в травку? Верлен.. можно я спрошу у твой любимой кое что? Если бы ваш любимый, умирал в больнице, и бредил вами, именно вами, а не богом и раем, не бородатыми священниками, а Вами, словно в вас — рай, и божий свет, и ваш любимый нуждался бы, как отец римлянки — не в молоке, не в пищи земной — но в пище духовной.
Но поскольку он умирает, он ближе к ангелам, чем к людям, и его сознание не обезображено уродством морали и человеческого, которое безбожно делит душу и тело, на святое и греховное: всё равно что делить на греховное и нет, — начало лунной сонаты, Бетховена, и середину Лунной сонаты. Верлен.. как ты думаешь, милый, сколько бы женщин отважились преодолеть в себе «человеческое» и подняться до ангельского, и дать умирающему — причастие: грудь свою, но без молока римлянки? Дать нежность свою и красоту, губы свои, колени свои, сердце своё... словно крылом милосердия, перетянув кровоточащие раны судьбы? А если бы они оказались в этот миг — в раю, а не в больнице жизни, и увидели, что их рука — становится мелодией лунной сонаты, губы — веточкой сирени, а грудь — светом далёкой звезды Вега. Они бы изменили своё решение? Или чары этого монстра — морали, действуют только не земле, а на звёздах мораль уже бессильна? Или тут, на земле, всё так запущено, что легче протянуть умирающему веточку сирени, нежели — губы и грудь?
Верлен пишет, что больница стала для него — «веточкой ивы, которую протянул ему — бог.» Как утопающему. Это безумно грустно, когда такую веточку протягивает тебе — бог, а не любимый человек. Потому что веточка ивы, порой может удержать тебя от срыва в ад.. лишь на некоторое время: до прихода любимой. А любимой нет.. А что есть вместо любимой? Верлен пишет: «мне знакомо каждое деревце в роще..» Да, обычная картография ада. К тебе приходят на свидание — синички, которых ты знаешь всех, в лицо, чуть ли не поимённо!! и тополя и клёны приходят к тебе (трезвому! — Трезвые!!), но не любимая.
Что интересно, Верлен описывает нежный призрак Артюра Рембо в своём аду. В больнице он встречает… 16-летнего паренька, бледного и красивого, который поёт романсы. Это тоже похоже на ад: встретить в аду.. двойника любимого человека. Не так давно я увидел на рынке, одну девушку, восточной внешности, поразительно, (под определённым углом и освещении), похожей на моего смуглого ангела (хотя моя любимая, при всей своей дивной русскости, похожа на прелестную аргентиночку). Я у неё скупил почти все персики и сливы. Робко, дрожащей рукой, коснулся её смуглой руки, и плакал от счастья, когда шёл домой с ведёрком персиков: не знаю, что подумали прохожие. Я еле удержался.. что бы не поцеловать её милую руку, или склониться к смуглым ножкам Гульнары, нежно целуя их. Что бы подумал её Абдулла, разгружавший дыни неподалёку?
Запомнился один эпизод. Был в больнице один чудак, который нарисовал на стене, словно фреску с ангелами — простую карту мира. Ему заплатили деньги, и… он пропал на два дня: хорошо так гульнул.. с женщинами. А потом пришёл обратно, словно нашкодивший пёс, поджав хвост, или крыло, не важно. Крестьяне местные и врачи — осуждали его… они судили его с точки зрения морали (будь она проклята во веки веков! Где бы взять серебряную пулю, чтобы добить этого монстра, на совести которого, миллиарды растерзанных сердец и судеб?). А Верлен.. этот грешный святой, понял его. Понял его ад. Понял, что этот несчастный, нарисовавший лик мира на стене, видимо, закрасив серую стену своего ада, куда он смотрел, быть может — годами, от невыносимости боли и мрака в душе, решил просто устроить себе — праздник и рай, эдакий «танец русалочки», (кто видел концовку советского фильма — Русалочка — 1976 г.— тот поймёт: русалочка танцевала и улыбалась, пила вино на ночном балу на пляже, и люди смотрели на неё и тоже танцевали и улыбались и даже — смеялись, и лишь ведьма осадила одну группу ржущих: что смеётесь, разве вы не понимаете, что она утром — умрёт?!).
Одной из чарующих особенностей очерка Верлена, является стилистическое гурманство: поэт и человек как бы раздваиваются: человек пишет о поэте в больнице, и поэт, о человеке: но совпадёт ли их опыт и ад? И кто окажется более милосердным?И что главное: кто.. выживет? Смуглый ангел.. можешь мне пообещать кое что? Когда мы умрём… ты многое узнаешь. В раю многое узнают. В раю мыслят даже — не земным и глупым умом, но — крыльями (на земле, память этого мышления — в нежности: мы мыслим нежностью). Ты в раю узнаешь, как беззаветно и безмерно я был предан тебе. Ты узнаешь… что то — что было между нами — не было грехом, и что ты, каждый ликующий атом твоего милого тела — столь же свят, как и причастие или мелодия Лунной сонаты или строчка Евангелия от Иоанна.
Ты тогда впервые поймёшь, как жестоко и безбожно оболгала нашу любовь, это чудовище — мораль. Пообещай мне, любимая, отпроситься на часик, из рая, ко мне на родину… в ад, в мою больницу, заросшую травкой и звёздами. Просто обними меня в аду, прижмись ко мне и скажи всего одно слово: прости.. И мы простоим так всего час, хотя на земле пройдут — века. Мы будем стоять в волнении высокой и словно бы мыслящей травы, в прибое травы, а неподалёку от нас, за нашими опалёнными крыльями, будут наблюдать — Верлен и Рембо, Дадзай, Перси Шелли, Есенин, Цветаева и нежный грешник — мой кот Барсик, робко, сладко зажмурясь,будет лизать твою правую ножку.
Я прошу у тебя прощения уже сейчас. прежде всего за то — что не смог встретить тебя, неземную, раньше, твоего возлюбленного. Моя жизнь не имеет смысла без тебя. Ни на земле, ни в раю, где ты снова будешь со своим любимым. Я зарастаю мыслями о тебе, словно травкой (твоё милое прозвище). Моя больничная койка зарастает травой и цветами, словно могилка в раю, на которой вырос аленький цветок: моё обнажённое сердце. Не забывай даже в раю, свою аленькое чудовище. Помни, что я тебя люблю так, смуглый ангел, как мужчины боятся любить на земле. боясь потерять себя в любви.
50 понравилось522
Комментарии 5
Ваш комментарий
, чтобы оставить комментарий.
Я подписана на одну девушку в вк. Она оставляет очень душевные, поэтические посты. О том, как гуляет по лесу, читает по ночам и работает в метро... Очень красиво и живо пишет, я за ней с удовольствием всегда наблюдаю, близка мне по духу.
И недавно у неё вышел пост, где упоминается эта книга как она её читала в лесу... Я взяла на заметку и посмотрела отзывы на лл... И... Они очень не очень.. Я немного в смятении.. Саша, понравилась тебе книга, что скажешь про неё?