Самоубийца

Стоит произойти перевороту, революции, смене власти, как наступают смутные времена. Истинным приверженцам проще, они сражаются за идеалы, верят в них. Кто надеется на возвращение старого режима, тот тоже верит. Но когда ты простой обыватель и не знаешь к кому примкнуть, то приходится метаться в поисках правильного выбора: то ли в коммунисты записываться и сводить дружбу с рабочими, то ли царское платье хранить в надежде на возвращение монархии.

Николай Эрдман обыгрывает ситуацию метаний и заблуждений отдельных граждан, взяв за пример семью Гулячкиных. Павел Сергеевич прикладывает немало фантазии, лишь бы приспособиться, удержаться в новом мире: протирает в матовом стекле дырку-глазок, чтобы быть в курсе творящегося за дверью; старые картины на стенах делает двойными, и «Вечер в Копенгагене» в одну минуты может превратиться в портрет Карла Маркса, достаточно перевернуть раму на оборотную сторону. «Лавировать, маменька, надобно, лави­ровать» - учит сын неразумную мать.
Сестру Павла Сергеевича согласны взять в жёны, если в приданое дадут коммуниста. С такой сатирической ноты начинается пьеса. Сюжет незамысловатый, в пьесе важны не события, а изображение попыток "втереться в революцию", стать своими, обезопасить свою жизнь и быт. Взгляды героев обманчивы, как фальшивый мандат, нарисованный Павлом Сергеевичем...
События, изображённые в комедии, давно не актуальны, но речь героев настолько своеобразна, что смеяться хочется и сейчас.

Пьеса Николая Эрдмана "Самоубийца" показалась мне весьма интересной. В ней есть сатира, очень близкие и актуальные сейчас темы и проблемы. Но все же это советская пьеса, там много той идеологии, идёт речь об идейности, преданности партии и правительству. Сцену, где происходят "поминки" было трудно читать, было не очень понятно про что говорят герои. Главный же герой, Семён Семёнович Подсекальников (я бы его назвала Подстрекальников) оказывается тем ещё жуликом. Живёт за чужой счёт, не работает (кстати, в то советское время разве за тунеядство не сажали, не штрафовали) оказывается ещё и очень трусливым, ленивым и лживым типом, готовым пойти на что угодно (даже на самоубийство) ради ливерной колбасы, жизненных благ и хорошей жизни. При этом он даже потом, в финале, не говорит, мол, я пойду работать и буду приносить деньги, а говорит, что будет жить на зарплату жены, а тещу пошлет на прииски. Мне кажется, что он не то, что вины своей не чувствует, но он не понимает, о чем говорит. И как могла за него выйти замуж Мария Лукьяновна?
А вокруг все эти людишки, и самое странное, что в их числе священник, начинают делить "шкуру неубитого медведя", спорить кому что достанется или не достанется. А Подстрекальников хорош, строит из себя героя, представляя как о нем заговорят после смерти. Подстрекает он других на ложные действия, а сам на радостях пьет с собутыльниками.
Есть же такие люди, которые не хотят совершать самоубийство, а делают замах на это, ради эффекта и чтобы их потом пожалели, получить хотят свою порцию заботы и внимания, этакие манипуляторы. Вот и Подсекальников такой. А действительно самоубийства совершаются тихо и незаметно.

Как уж так получилось, что Семёна Семёновича заподозрили в попытке самоубийства (на самом деле он просто проголодался и хотел съесть кусок ливерной колбасы). Но имеет ли человек право умереть просто так, а не за идею?
Пьеса о том, что у многих есть идеи, но умирать за них никто не хочет (разве что письмо в газету написать). Так почему бы Семён Семёнычу не расстаться с жизнью с чужой предсмертной запиской и чужими лозунгами?!
У него даже есть выбор:
а) за русскую интеллигенцию (или за Аристарха Доминиковича, что одно и то же)
б) за возрождение любви и романтики (если точнее, то за Клеопатру Максимовну)
в) со словами: «Умираю, как жертва национальности, затравили жиды»
г) обвиняя любимую советскую власть
д) более конкретный повод: «Жить не в силах по подлости фининспектора»

Казалось бы, "самоубийца" и "юмор" - слова, которые сложно сочетать, однако смеяться приходилось. Пьеса просто переполнена острыми и смешными высказываниями, нелепыми ситуациями, сатирически обрисованными характерами. К тому же, Семён Семёнович очень хотел жить, самоубийство не для него, даже если за всё заплачено. А вот револьвер у героя имеется. Антон Павлович говорил: «Если вы говорите в первой главе, что на стене висит ружье, во второй или третьей главе оно должно непременно выстрелить. А если не будет стрелять, не должно и висеть.» Револьвер - аналог ружья. Ему предстоит выстрелить.

Во время поиска электронного варианта, увидела фильм-спектакль по одноимённой пьесе. Не удержалась, чтобы после прочтения ещё и не посмотреть, так как очень люблю Вениамина Смехова, а он исполняет роль чтеца, вернее, читает пьесу, да так здорово, что я согласилась бы слушать только его.
Сейчас пытаюсь припомнить над чем я больше смеялась. Кажется, блистательная игра артистов помогла раскрыться пьесе во всей красе. Правда, небольшие кусочки текста (революционного) были вырезаны. Поэтому я рада, что предварительно прочитала пьесу.

Пьеса "Самоубийца" написана в 1928 году и представляет собой едкую сатиру на советское общество. Своим горьким юмором произведение напоминает труды Зощенко и Булгакова. Досталось всем. И российской интеллигенции, и романтикам, и марксистам, и торгашам, и малограмотным курьерам-графоманам, не брезгующим в газету кляузу сочинить. Печальная, несмотря на обилие язвительных шуток, история каждая строчка которой пронизана страхом. Потому что действующие персонажи лишены всего - право голоса, право выбора, свободы и достоинства и это не художественный вымысел, это - исторический факт. Лишь пред лицом смерти граждане молодой республики могли набраться храбрости и заявить во всеуслышанье то, на что живой решиться не смеет. Не удивительно, что написанная в тридцатых годах, пьеса была опубликована лишь после Перестройки и Николай Эрдман умер так и не увидев свое детище на сцене.

Невинное казалось бы и понятное многим желание отведать посреди ночи ливерной колбасы чередой недоразумений превращается в организацию самоубийства, но не простого, а идейного. Сам то Подсекальников увлекается идеей уйти в лучший мир, польстившись на картины пышных похорон, всенародной любви и славы. И от загнанного глубоко внутрь осознания, что "так жить нельзя". Ушлый сосед, не теряя времени даром, налаживает бизнес. Люди платят ему деньги за то, чтобы в предсмертной записке будущего покойника в качестве причины смерти указывалась выгодная им. Представители интеллигенции, торговли и религии делят несчастного самоубийцу, споря о том, кто из них больше пострадал от новой власти. Курьер Егорушка пугает всех социализмом, который может в любой момент наступить и тогда уж не будет ни вина, ни дам, ни даже человека. Одни лишь массы, массы, массы. Тем временем Подсекальников осознает, что прожил всю свою жизнь для статистики, так толком ничего и не совершив для того, что бы изменить хоть что то. В порыве отчаянного возбуждения он совершает неслыханное - звонит в Кремль и заявляет, что читал Маркса и тот ему не понравился. Террором и репрессиями внушен людям страх перед жизнью, но страх перед смертью все же сильнее и одолеть инстинкт самосохранения под силу немногим. И Семен Семеныч возвращается назад к страху, унижениям и мечте жить хотя бы шепотом. К жизни в окружении эгоистов, думающих лишь о себе, вместо поддержки подталкивающие к смерти, сулящей им личную выгоду. И власть тут ни при чем. Жадность, трусость, эгоизм вечны и процветают при любой власти.

Эта чрезвычайно смелая по тем временам пьеса стоила карьеры своему автору. Николай Робертович был сослан в Сибирь. Он остался жив, но заплатил за это молчанием. Никогда больше он не посмеет обличать и высмеивать власть так открыто. Урок был усвоен.

Социалистическая революция предъявляет человеку, помимо прочих, одно интереснейшее требование. Ему приходится переосмыслить свои обязанности перед окружающими, позиционировать себя в виде части общественной мозаики. И работать требуется с полной самоотдачей, и с песней ходить на субботники, и не воровать, а наоборот, нести нажитое государству. Чтобы всё это функционировало, нужно какое-то другое человечество! Это ещё у С.Лема Великий Конструктор Трурль проектировал-проектировал, да не напроектировал... Вот и персонажи пьесы Эрдмана в растерянности: как жить при новом порядке?

А сегодня многие, наоборот, выглядывают в окошко: может, она снова пришла, советская власть...
Незадача!
Значит, завтра вновь открыть собственное "прачешное заведение" у Гулячкиных, наверное, не получится. А дочь замуж выдавать надо. И ведь без приданого не возьмут: у неё хоть "душа и ресницы хорошие" и "улыб­ка очень к лицу", только "жалко, что она в зеркале не помещается". А приданое где взять при отсутствии частного капитала? К счастью, жених соглашается взять "живностью": просит в приданое... коммуниста!
Коммунист в семье, по мнению ушлых Сметаничей, Гуляевых и их единомышленников, - гарантия кредита общественного доверия. И лучшая защита от бытового хамства, например, от Широнкина с кастрюлей на ушах!

Собственный коммунист - ещё надёжнее! Он "всех из мандата перестреляет"!

Придётся Гулячкину вступать в партию! Чтоб сестра в девках не засиделась, и чтоб маму не обижать.
Смешная пьеса. Ни одного коммуниста на сцене так и не появится, зато будет женщина с бубном и попугаем! И другие, не менее колоритные персонажи:

Всех прекраснее, конечно, потенциальный коммунист, Павел Гулячкин. Товарищ настолько увлечён идеей стать, наконец, кем-то... обрести статус! Да не по ошибке, как вот:

А по-настоящему! Чтоб боялись!

Параллельно тому, как из бездельника вылупляется Самозванец, Лжелуначарский с мандатом, у кухарки Гулячкиных тоже на улице праздник: на неё надевают платье императрицы, сажают на заряженный пистолет, кроме того, замуж зовут со всех сторон - как в романе, которые Настя охотно читает!
А я, знаете ли, всегда говорила своим дочерям: читайте правильные книжки! Что "начитаете", то с вами в жизни и будет! Они не верят, читают Стивена Кинга... Потом вспомнят, что мама говорила, когда разглядят, за что замуж вышли, ну да ладно.
Заканчивается всё это удовольствие, пьеса, понятное дело, ничем. Никого не забрали в НКВД, даже попугая. А жаль! После гениального "Самоубийцы" я ожидала Откровения. Драмы. Пусть бы пришли настоящие, героические коммунисты, Гулячкин в платье императрицы наблюдал бы из сундука и от ужаса и осознания собственного ничтожества съел бы все кружева на подоле.
Ничего подобного не происходит. Эх! Отобрала звезду, теперь сижу, держу её в руках и сомневаюсь, может, и положу на место. Мейерхольд, он что попало ставить бы не стал!
Хотелось бы посмотреть "Мандат" на сцене. Интересно, можно ли его адаптировать под современность? Спрятать в сундук не платье императрицы, а броневик Ильича?..

Жила себе была обычная, постреволюционная семья: муж, жена и тёща. Не сказать, что у них всё было хорошо: Семён Семёнович уже год как дома без работы сидел, у жены на обеспечении, а та его за это мягко попрекала время от времени. Ну так, по доброму, то за колбасой среди ночи идти не хочет, то смотрит укоризненно. Вроде мелочь, а потихоньку из колеи выбивает. А главное, товарищ Подсекальников-то всё уже продумал, всё предусмотрел! Обратите внимание, в его руках книжечка и листок бумаги:

Ну, теперь-то видите какой это замечательный человек? Таким просто нет места в нашем несовершенном мире, а значит путь один- стреляться!
Только такое личное, можно сказать интимное дело, оказывается вдруг жутко интересным для самой разной общественности. Тут тебе и недовольные властью, идеи для предсмертной записочки готовы набросать, и влюбленные барышни призывают пустить пулю в лоб, исключительно ради ихнего прославления! Даже интеллигенция скромненько свои лозунги подбрасывает. У всех на уме только одно желание:

Наперебой обещают похороны по высшему разряду. Гроб просторный, веночки траурные с лентами, банкет прощальный... Решительно никакой возможности пойти на попятный!
А если умирать уже и не хочется? Что теперь делать-то?!

Нет, это все-таки не комедия. Это трагикомедия.
Имя Николая Эрдмана попало в зону моего внимания, когда я узнала, что он является автором сценария некоторых фильмов Григория Александрова. То есть я и раньше слышала его фамилию в сочетании с названием пьесы, но как раз название меня чем-то отпугивало, а тут захотелось узнать, что там за самоубийца такой? А это оказалось маленьким шедевром! Цитаты можно выписывать гроздьями.

Или вот это:

Или вот:

Давно я так не смеялась. Это тот случай, когда талантливый автор из ничего может сделать конфетку. Можно говорить об абсурде советской действительности, я же думаю об особом взгляде на мир и несомненном природном остроумии. Ведь это же очень трудно – придумать что-то по-настоящему смешное.
Пьеса неуловимым образом напоминает произведения других авторов той же эпохи – Ильфа и Петрова, Булгакова, Зощенко. Впрочем, почему неуловимым? В этих книгах один и тот же дух, одни и те же люди, одно и то же мировоззрение.
В буднях великих строек, в веселом грохоте, в огнях и звонах жила-была страна героев, страна мечтателей, страна ученых…
Вот только нет в этих книгах такой страны. Герои, мечтатели, ученые – они где-то там, далеко, на передовицах газет, в фильмах, сценарии к которым писал в том числе и Эрдман. А в книгах – коммуналки, управдомы, испуганные неприкаянные люди, впадающие в депрессию от безысходности или наоборот, предприимчивые мошенники, меряющие километры в поисках мифических стульев или открывающие публичный дом под видом швейной мастерской. И странная аура безрассудства и отчаяния, смешанного со страхом.

Николаю Эрдману повезло. Действительно повезло, без дураков. Во-первых, его арестовали не в 37-м, а в 33-м и сослали не в лагерь, да и потом его наказание ограничилось лишением права жить в крупных городах. А самое главное – он остался жив и прожил достаточно долгую жизнь. Во-вторых, его творчество все же было востребовано и хотя «Самоубийцу» при его жизни так и не поставили на Родине, миллионы советских детей могли с чистой совестью сказать ему спасибо за их счастливое детство, потому что он был соавтором сценариев множества лучших и любимейших мультфильмов. А еще писал сценарии к фильмам, либретто к опереттам. Пьес, правда, больше не писал. А жаль. Надо все-таки и «Мандат» прочитать.
По мере чтения пьесы я прониклась сочувствием и симпатией к главному герою и даже начала переживать, как бы он и впрямь не умер.

Если прочитал «Самоубийцу» после «Мандата», то невозможно не связать их в рецензии. Потому что первая есть перелицовка второй. А именно.

Уно: общий фон. Обе пьесы относятся к первым годам Советской власти, когда массовых репрессий еще не было, но страх у «бывших» перед новой властью был, потому что у них не было никаких связей с рабочим классом. Хоть как-то защищающих связей. Этот страх разлит в воздухе, он пропитал жизнь. В «Самоубийце» сказано: «Слово – не воробей, вылетит – не поймаешь, а за это тебя поймают и не выпустят». А ведь еще жив Маяковский и напечатана последняя прижизненная книга Мандельштама.

Дуэ: однотипная схема сюжета. «Мандат» начинается со сватовства одних бывших к другим бывшим. В приданное нужен коммунист. Уже смешно. Затем вводится случайный фактор – платье последней императрицы, которое надевают на кухарку. Далее начинается паломничество разных бывших к «императрице», потому что Её появление вызывает в бывших надежду на возвращение к царизму. Потом с «императрицей» всё разъясняется, и пьеса кончается ничем:

«П а в е л   Г у л я ч к и н: Мамаша, если нас даже арестовать не хотят, то чем же нам жить?»

«Самоубийца» начинается не со сватовства, а с ссоры супругов (так и хочется сказать: с ссоры уже супругов, тех самых, брак которых намечался  «Мандате»). Идёт схожая бытовая фактура. Затем тоже вводится довольно случайный фактор: револьвер в руках психа, хотя вполне реалистичный в отличие от платья императрицы на кухарке. Затеявший ссору супруг, Семён Подсекальников, психованный от долгой безработицы, ошибочно подозревается женой, а потом и соседом в том, что он спсиху застрелится. Подозрение доходит до Подсекальникова. Доходит и превращается в идею. Идея полностью овладевает массами мозгом Подсекальникова, а сам он овладевает револьвером. И опять начинается паломничество разных бывших к «самоубийце»: они хотят использовать его самоубийство в своих целях и прежде всего – как послание власти обратить внимание на то, что она, власть, пренебрегает бывшими в новой жизни. Бывшие суетятся вокруг Подсекальникова, и смысл всей этой суеты в конце пьесы подводит сам самоубийца:

«С е м е н   П о д с е к а л ь н и к о в. Разве мы делаем что-нибудь против революции? С первого дня революции мы ничего не делаем. Мы только ходим друг к другу в гости и говорим, что нам трудно жить. Потому что нам легче жить, если мы говорим, что нам трудно жить. Ради бога, не отнимайте у нас последнего средства к существованию, разрешите нам говорить, что нам трудно жить. Ну хотя бы вот так, шёпотом: “Нам трудно жить”. Товарищи, я прошу вас от имени миллиона людей: дайте нам право на шёпот. Вы за стройкою даже его не услышите. Уверяю вас. Мы всю жизнь свою шёпотом проживем.»

Таким образом, построение обеих пьес одинаковое: сначала – случайность на бытовом фоне, затем – чаяния бывших на улучшение своего положения. В принципе, всё. Плюс обаятельный, юмористичный язык. Но между написанием пьес прошло пять лет. Жизнь и чаяния уже сильно поменялись. Если в 1923 бывшие еще могли надеяться на возврат прежней жизни, то в 1928 они уже понимают, что в прошлое дороги нет, и просят власть о самой малости – разрешить шептаться на пути в будущее.

Но если бы смысл второй пьесы сводился лишь к повтору комедии положений первой пьесы, то как бы развернулась история литературы? Точнее, как бы она не развернулась? Есть ключевое различие, есть. Есть то, что поднимает «Самоубийцу» куда выше. Концовка.

«Мандат» заканчивается ничем.

В «Самоубийце» тоже ничего не происходит до самого конца. И лишь три последние строчки пьесы ставят такой неожиданный восклицательный знак, который поднимает всю историю с бытового, частного уровня на уровень философский, этический: об ответственности за последствия мелкой безответственной болтовни. Которая может привести к трагическим последствиям.

Помимо ударной концовки «Самоубийца» выигрывает и общим сюжетным качеством. В рецензии на «Мандат» я отметил, что сюжет с середины теряет качество из-за слишком невероятных допущений, хотя первое действие прекрасно передаёт бытовую фактуру времени. В «Самоубийце» нет слишком невероятных допущений. Допущения есть, но вероятные. Гротеск есть, но умеренный и вполне укладывающийся в допустимую реальность. Нет, не зря автор переписал пьесу.

Остроумная пьеса с большим количеством смешных выражений. Со  смешными ситуациями сложнее.

Первое действие прошло на ура – бытовуха и диалоги семейства из бывших с участием кухарки и жильца (видно, подселённого по уплотнению бывших). Начало первой пьесы Эрдмана – внятное совпадение с первой пьесой Островского («Свои люди»), но самостоятельное. Пока глаз режет только горшок с молочной лапшой на голове жильца: «А если бы я в этой лапше до смерти захлебнулся?.. По-вашему – это горшок, а  по-нашему – это улика».

Второе действие вроде бы тоже ничего – сватовство других бывших к первым бывшим. Но глаз режет изрядная ненатуральность ситуации с кухаркой, которая послушно долго и терпеливо молча сидит, накрытая ковром, потому что хозяева так спрятали от гостей платье императрицы Александры Фёдоровны, случайно надетое на кухарку. «Настька, не ёрзай. Ты на заряженном пистолете сидишь… Ты тем местом, которым сидишь, не чувствуешь, в которую сторону он направлен? И не дрожи, потому что в нём семь зарядов… Всех перестреляешь». Ковёр на кухарке, кухарка под ковром – явный перегиб насчет правды жизни. Да и само платье Александры Фёдоровны будто для гимназисток здесь придумано, а не для мощной поступи рабочей мозоли. Глупостей же душа не просит. Кстати, кухарка – та самая, которая готова управлять государством, но ей суждено быть управляемой государством.

В третьем действии перегиб правды жизни низводится до полного идиотизма разыгрываемой ситуации. Идиотизм сглаживают жемчужные вкрапления незабываемого и неповторимого послереволюционного языка освобожденных от царизма классов. «Если вы меня за дурака считаете, то вы меня этим удивить не можете». «Дочь у меня барышня кругленькая и ничем осрамиться не может. А если Варюшенька носом не вышла, то она и без носа для супружеской жизни очень приятная». «Я бы на месте Валериана Олимповича просто бы на меня наплюнула».

Конец не приносит катарсиса сюжету. Вот как-то и получилось, что началось заздорово, а потом скатилось в какой-то капустник, бурлеск, буффонаду и кафкианство. Тьфу ты, про Кафку в 1924 году еще никто не знал…

«Простите меня за намёк, мамаша, но вы врёте».

Заберите все строительства, революции, пожары,
я хочу жить.

Прошло без малого 100 лет со дня написания в 1928, до моей страны докатились изменения, и кажется, поменялось только название, кажется, автор пишет про нас сегодня.

Смешная пьеса. Смешная, но не веселая.
Вот супруги ругаются за ливерную колбасу. Вот попы толкают интеллигентов толкают художников толкают мясников - за право сказать финальное слово самоубийцы, за право красиво хлопнуть дверью и уйти - чужими руками, конечно. Потому что кто хочет умирать всерьез? Вот вульгарные женщины шантажируют чужой смертью незадачливых любовников. Каждый ищет выгоду даже в цене жизни других.

За кутерьмой комедийных ситуаций Эрдман показал дерзкие мысли. Неудивительно, что дата публикации - 1969. Ведь пьеса настолько откровенно направлена против узколобости, против чужой Идеи, определяющей жизнь одного человека.

Конечно, все это - мои поиски серьезной подоплеки в этой простой комедии, которая читается легко и вызывает улыбку.
Но только когда она не относится к твоей жизни.