Цитаты из книги У тумане

Да, я хочу умереть. Я не хочу идти в плен. Я не буду давать им никаких показаний. Я не хочу и не могу больше страдать. Страдания становятся сверх моих сил. Я даже не знаю, где и что у меня болит. Боль самовластно хозяйничает во всем теле, неизвестно чего добиваясь. И я завидую Юрке. Ему уже не больно. Он переступил свой последний рубеж и теперь неподвластен немцам. Силы над ним у них уже нет. И смерть начинает казаться мне желанным избавлением. Только где оно, это избавление?

Хуже всего в жизни – неопределенность: она отнимает волю к действию.

Все, оказывается, можно пережить, если у тебя есть друг, с которым многое делится пополам. Тогда все заботы и печали уменьшаются ровно вдвое, а радость – странное дело – вдвое увеличивается. И каким бы он ни был, твой друг, он становится второй половиной тебя самого и ты уже не можешь представить себя отдельно от него.

Жизненным принципом стала сила. Тот прав, у кого больше прав. У кого сила, тому не нужна правда.

А для молодежи красота, может быть, главное. По крайней мере, лет в двадцать.

Бо пакуль адных будзе цешыць подлая надзея выплысці наверх, у другіх будзе жыць страх. Будзе таіцца, хавацца, каб калі-небудзь узяць верх. Занадта глыбока жыве ў свядомасці многіх ганебная нявольніцкая мараль: як бы чаго не выйшла. I калі здарыцца, што дзе-небудзь слязьмі абальецца праўда, хіба хто-колечы не памяркуе: а ці не лепш пераседзець, перамаўчаць, перастаяць за вуглом, адвярнуцца. А яны будуць пільнаваць спрыяльны для сябе момант.

Человек не всё может. Бывают ситуации, когда он не может ровным счетом ничего.

С усилием я борюсь с собой. Надо быть спокойным. Мое оружие теперь – только логика, она мне послужит верно, ибо я – прав.

Должно быть, для них самое яркое олицетворение войны – вот этот салют. Книжки о ней – скука. История – тоже. Но салют – это зрелище, и они его обожают.

Есть люди. способные меняться по нескольку раз в день, не то что за жизнь, с одним человеком они одни, а с другим другие. Становятся такими, какими им стать удобнее. Но вот беда, Сущеня так не умел. Да и не хотел никогда. Он хотел оставаться собой, какой он ни есть.

Малодшы лейтэнант узнімае твар. – А вы што – сведка? – Яна ні пры чым, – аб’яўляе Гарбацюк і з зацятым выразам закладвае рукі за спіну. – Не. Я пры чым. Пішыце і мяне. Гаспадар пакоя з недаверам пытаецца ў Гарбацюка: – Яна, значыць, не абражала вас? – Не. Яна не. Малодшы лейтэнант вагаецца, і Эрна з раптоўнай рашучасцю ў вачах падскоквае да стала. – Пішыце, пішыце! Я яшчэ абражу.

Дабрыня, мусіць, там, дзе справядлівасць і праўда.

– Мусіць, ноччу ўсе раны болей баляць. ("Мёртвым не баліць")

...был человеком крайних взглядов и твердых убеждений, людей он или принимал целиком, или так же целиком отвергал, не признавая никакого права на смягчающие обстоятельства...

— Сынок, не война ли это опять? Га?

— Рано, бабка. Еще солдат не наросло.

Мы добрые, расстреливать его не будем, а доброта тоже своего рода оружие.

Ясное дело, не первый раз - каждый день вот так навсегда уходят люди. Друзья, малознакомые и вовсе незнакомые. Уходят, чем-то задев душу и оставив в ней свой не всегда понятный нам след. Многие больше не возвращаются в нашу жизнь, и среди них - славные, так себе, а то и плохие. И нам невдомёк порой, что все они известным образом формируют нас, нередко вопреки нашей воле лепят наши характеры, наши человеческие качества.

Хуже всего в жизни неопределенность: она отнимает волю к действию.