Изгой: Крепость надежды

— Как вы можете видеть, сегодняшней темой для обсуждения я выбрал достаточно необычный предмет. Итак, кто из вас может поведать мне что-нибудь интересное о этом прекрасном и смертоносном образчике древней истории? Есть желающие?
— Это фламберг!
— Пламенный меч!
— Меч с отравленным лезвием.
— Ржавая железяка!
— Хорошо, хорошо, — засмеявшись, я поднял руки, останавливая словесное извержение. — Вижу, что данный предмет вам достаточно хорошо знаком. Значит, по крайней мере большая часть из вас внимательно проштудировала несколько книг о средневековом оружии. Это не может не радовать меня, как вашего куратора. А теперь давайте вернемся к этому мечу. Да, это двуручный фламберг. Для начала стоит заметить, что из рук кузнеца он вышел обычным прямым мечом и лишь гораздо позже подвергся специальной заточке по заказу некоего малоимущего, но, несомненно, храброго и достаточно наплевательски относящегося к религии воина.
— Профессор, откуда вы это знаете? Сохранилось имя владельца?
Улыбнувшись симпатичной девушке, задавшей вопрос, я помассировал левое плечо и, отрицательно покачав головой, пояснил:
— Нет. Имя владельца не сохранилось. Данные выводы я сделал самостоятельно, опираясь на общедоступные источники. Фламберг было достаточно сложно создать в то время, и поэтому такое оружие стоило очень приличных денег. Иногда путем специальной заточки лезвие прямого меча модернизировалось в волнообразное, и такой фламберг стоил гораздо дешевле. Отсюда вывод, что меч сделали по заказу небогатого воина.
— А то, что он храбрый? — не унималась любознательная девушка. — И про религию?
— Приятно слышать нотки неподдельной заинтересованности в вашем голосе. Вполне закономерные вопросы, и я с удовольствием отвечу на них. Начнем, пожалуй, с религии. Ответ предельно простой…
Прозвучавшая пронзительная трель мобильного не дала мне закончить фразу. Найдя взглядом виновника, я дал ему время справиться с верещащим телефоном и лишь затем выжидательно кашлянул. Налившийся краской стыда студент смущенно взъерошил волосы и выдавил:
— Простите, профессор.
— На этот раз прощаю. Надеюсь, никто больше не забыл выключить мобильные? Нет? Хорошо. — Поморщившись от колющей боли в лопатке, я продолжил: — Мы остановились на религии. Дело в том, что к тому времени, когда выковывался этот клинок, католическая церковь уже прокляла фламберги и запретила их использование как негуманное оружие. Истово верующие католики не могли пренебречь таким запретом, значит, заказавший клинок воин относился к запретам церкви достаточно пренебрежительно. Но это, конечно, только мои личные выводы. Настоящая отчаянность и храбрость требовались воинам, рискнувшим выйти на поле боя с фламбергом. Из-за страшных ран, наносимых им, этого меча боялись и в первую очередь старались убить именно воинов, обладавших таким оружием. Если же воина, вооруженного фламбергом, захватывали в плен, то его ждала страшная и мучительная смерть. Так-то вот. Надеюсь, я ответил на все ваши вопросы, юная леди?
— Если вы не против, у меня остался еще один вопрос, профессор, — улыбнулась девушка.
— Прошу вас. С удовольствием постараюсь ответить.
— Что вы делаете сегодня вечером?
Аудитория грохнула смехом. Не выдержав, я рассмеялся вместе с ними, в некотором смущении снял очки и принялся протирать стекла.
— Увы, сегодня вечером, как, впрочем, и в другие вечера, меня ждут дома на семейный ужин. А теперь давайте вернемся к обсуждению сегодняшней темы. У фламбергов весьма длинная история, начавшаяся в то время, когда достижения металлургии позволили создать столь прочные доспехи, что обычные мечи не могли пробить их с одного удар…

— Нилиена! Ну что ты так разгорячилась-то? Ну запамятовал, с кем не бывает?
— Вот сейчас я тебе память-то и освежу! Ох, освежу. Куда помчался?
— Нилиена! Брось черпак! Рука у тебя тяжелая больно! Вот помру, что без меня делать будете? С голоду ведь сгинете. Я ж не для себя стараюсь!
— Дядька Корис, так куда кошлевис-то ставить? Женщины говорят, что с тех холстин еще с десяток корзин выйдет, не меньше.
— Молчи! Молчи окаянный! Кто тебя за язык тянет? А кошлевис на кухню, на кухню тащи. Ой! Всю корзину тащи. Уй! Нилиена! Больно же…

— Не прикажу, — процедил я, с тревогой вглядываясь в приближающихся всадников. — Передай остальным, чтобы не вздумали даже касаться лебедки или лестниц!
Кивнув, воин побежал вдоль выстроившихся у края стены воинов, крича во всю глотку:
— Слушайте! Господин сказал, что если кто тронет лестницы или лебедку, то он тому вонючему склирсу грабли по самые локти обрубит, а потом еще и сожрать их заставит!
Поглощенный изучением незнакомцев, я практически не обратил внимания на столь вольную трактовку моего приказа — суть передана верно, и ладно.

— Н-ничего нету, господин, — собравшись с духом, выпалил Корис, — ни конюшни, ни сена, а про овес и говорить нечего — сам бы пожевать не отказался.
— Ну и зачем тебе тогда лошади, коли тебе и держать их негде, и кормить нечем? Подохнут ведь. На носу зима, поздновато корма заготавливать, как думаешь?
— Не подохнут, господин! Как-нибудь да прокормим! Конюшню братья-каменщики построят на скорую руку.
— А заодно дом с пятью спальнями тебе не отгрохать? — загремел бас Древина, который, как оказалось, стоял рядом и внимательно прислушивался к нашему разговору. — Топор тебе в зад, а не конюшню!