Non ti muovere

я ужинал вместе с Манлио где-то в центре, в одной из тех закусочных, где столики, выставленные на улицу, хлябают на мостовой и приходится нагибаться, пристраивать под нужную ножку кусок картона, а потом ты встаешь и видишь, что теперь столик шатается уже в другую сторону, — в точности как наша жизнь…

Жизнь — это ведь склад невостребованных бандеролей, нераспечатанных бандеролей.

“так вот мы с нею замираем – каждый устроился подбородком на плече другого, и каждый смотрит в свою собственную пустоту.”

“Она не принадлежит мне, она никогда мне не принадлежала, теперь я уверен в этом. Мы с нею не запрограммированы, чтобы принадлежать друг другу, мы запрограммированы, чтобы жить вместе, чтобы делить общее биде.”

Поверь мне, Анджела, любить мне было нелегко, не было во мне этого, пришлось учиться с нуля. Мне пришлось научиться ласкать женщину, понять, для чего, помимо всего прочего, даны нам руки. Клешни у меня были, а не руки, вот что… В любви вместо рук у меня были клешни.

— Бог не простит нас.
— Бога нет, любимая.
— Будем надеяться, любовь моя.

Знаешь, дочка, жизнь — это липучая картинка; поскольку клей в ней довольно стойкий, нам кажется, что все, что она предлагает, является столь же стойким. Но по мере того как картинка расправляется, ты замечаешь, что целой тьмы вещей там не хватает, и в итоге остаются лишь несколько глупостей.

Жизнь ее сразу превратится в покинутую людьми площадь, станет пустой сумкой, неизвестно зачем болтающейся на плече.

“Я больше не люблю ее, а может, никогда и не любил, просто ей в свое время пришло в голову меня соблазнить. Я выносил ее тиранию, иногда ею восторгался, иногда ее побаивался, а в конце концов устал, подчинился и махнул на все рукой.”

“Она ищет мой рот, находит его, но я так и не раскрываю губ ей в ответ. С тяжелым вздохом она падает обратно на простыню.
– Знаешь, – говорит она, – а что, если мы теперь будем заниматься любовью как-нибудь иначе?..
Я поворачиваюсь к ней – она смотрит на потолок, и лицо у нее какое-то странное.
– Например, мы можем попробовать просто глядеть друг другу в глаза.
Голос ее полон горького ехидства, в это ехидство упаковано каждое ее слово.”