Закат над Петербургом

Меня считают дураком, я знаю. Экая скотина -- снял урожай, ободрал
мужиков и пропивает. Пишет стихи для отвода глаз, а поскреби -- крепостник.
Тит Титыч, почти что орангутанг. А я?..
Молчание. Пристальный взгляд острых, маленьких, холодных глаз. Обычная
плутовская "хохлацкая" усмешка сползает с лица. Вздох.
-- А я?.. Какой же я дурак, если я смотрю на Рафаэля и плачу? Вот... --
он достает из бумажника, тоже украшенного короной, затрепанную открытку. --
Вот... Мадонна... Сикстинская... Был за границей. Берлин там. "Цоо", тигра
икрой кормил, -- ничего, жрет, еще просит, -- видно, вкусней человечины,
Винтергартен какой-то. Ну, дрянь, пошлость. Коньяк отвратительный, зато
дешев -- дешевле водки. Пьянствовали мы, пьянствовали, и попал я как-то в
Дрезден. Тоже по пьяной лавочке, с компанией. Уж не помню, как и оказались в
этой, как ее... Пинакотеке... Нет, это в Мюнхене -- Пинакотека. Ну, все
равно, идем, -- глядим, ну, известно, -- музей, картины, голые бабы, дичь...
Идем, галдим -- известно, из кабака по дороге в кабак -- зашли случайно. И
вдруг, у какой-то двери сторож, старенький такой немец, делает нам знак:
здесь, мол, кричать запрещено. Мы удивились, однако прикусили языки -- может
быть, в той комнате Вильгельм или какой-нибудь Бисмарк тоже осматривает...
Входим осторожно. Никого в комнате нет. Так себе зальца небольшая. И на
стене эта... Сикстинская Мадонна.
-- Полчаса, должно быть, я стоял перед нею, сволочь свою отослал -- что
она понимает, -- сам стою, слезы так и текут. До вечера, может быть, так
простоял -- сам себя заставил уйти -- довольно с тебя, и так на всю жизнь
хватит! Такая красота, такая чистота, главное! Сторожу дал двадцать пять
марок -- не тебе, говорю, даю, в ее честь даю... Понял, кажется...
Нарбут молчит минуту. Его маленькие бесцветные глазки затуманиваются.
Две слезы появляются на красных веках без ресниц...
... -- Да, это -- красота, это -- искусство. Полчаса глядел, -- а на
всю жизнь хватит. На сто жизней! Запил я после этого отчаянно -- дым
коромыслом. Весь Дрезден вверх дном. Чуть под суд не попали -- какого-то
штатсрата смазали по морде, с пылу, с жару. Ничего, откупились... Да, это
искусство! Или еще Пушкин:

На холмах Грузии лежит ночная мгла,
Шумит Арагва предо мною...

-- Об этих стихах даже думать спокойно не могу, сейчас сердце
колотиться начинает. Когда на Кавказе был -- ездил специально смотреть на
эту Арагву. Речонка паршивая, кстати, мутная...
Вот! Какой же я орангутанг, если я так красоту чувствую?
А что безобразничаю и Брюсова не боюсь, так потому, что знаю, нечего
мне его бояться -- и мне, и ему, и третьему -- одна цена. Если орангутанги
-- так все орангутанги. А к Пушкину -- в лакеи поступить за счастье бы
почел. Вы только вслушайтесь:

Шумит Арагва предо мною...

Попалась ему эта Арагва шашлычная, и что он из этой Арагвы сделал?
Какое чудо!..
И слезы текут из глаз Нарбута уже одна за другой. А он не пьян. Два-три
графинчика водки, только что выпитых, -- не в счет.

Ему надо было -- "непременно, или умереть", -- быть в Варшаве к
определенному сроку. И вот -- нет денег. И полная абсолютная невозможность
их достать. Я столкнулся с ним в дверях одной редакции, где "высоко ценили"
его "прекрасное дарование", но аванса, конечно, не дали. Он сказал тогда:
-- Я только теперь понял, что можно умереть на глазах у всех, и никто
даже не обернется...
В Варшаву он попал все-таки, -- его взял в свой санитарный поезд
покойный H. H. Врангель. В Варшаве с его "судьбой" произошла какая-то
катастрофа, -- Мандельштам стрелялся, конечно, неудачно. Отлежавшись в
госпитале -- он вернулся в Петербург. На другой день после его приезда я
встретил его в "Бродячей Собаке". Давясь от смеха, он читал кому-то
четверостишие, только что им сочиненное:

Не унывай,
Садись в трамвай,
Такой пустой,
Такой восьмой...