Под розой

— Ума не приложу, как меня угораздило потратить полжизни на какого-то Ханса. Надеюсь, это была худшая половина моей жизни.

Дети любят рисовать солнце. Даже Анна-Клара. Она изображает его в очках. Я как-то спросила, почему.
— Но они же называются солнечные, — удивилась она моему вопросу.

Через некоторое время я поняла, что Калле созрел: при виде меня у него загорались глаза, точь-в-точь, как у таксы Ульссонов, когда я приходила к ним с куском колбасы в кармане.

ты у нас старовата для тюрьмы. Там, знаешь ли, не подают свежие плюшки.

Их с Хансом дом стоит в стороне от деревни. Это самое уродливое здание из всех, что я когда-либо видела. Он заставлен настолько безвкусными и абсолютно не сочетающимися друг с другом предметами мебели и аксессуарами, что, кажется, только художник-абстракционист мог добиться такого эффекта.

— Я женился на той женщине, какой Гудрун была когда-то, а не на той, что теперь живет со мной в одном доме, — вздохнул он.

избегая общаться с больными и умирающими, она борется с собственным страхом смерти.

Маму необходимо наказать. Но не сейчас. Не раньше, чем я буду уверена, что справлюсь с этим. Нужно действовать наверняка. Нельзя допустить ошибку. И чтобы сделать это, я должна потренироваться на других. На тех, кто, как и она, мучил окружающих. Так я смогу одним выстрелом убить нескольких зайцев. Я научусь убивать, освобождая мир от мучителей на радость многих невинных существ.

Я не могла понять, как можно простить человека, испортившего всем праздник, да еще и осыпать его подарками?

я с удовольствием читала библейские истории, по увлекательности они не уступали сказкам братьев Гримм, только были куда более жестокими.

Ирен была словно вонючий дым от окурка, который никак не хочет гаснуть. Мне стало трудно дышать.

Я подозревала, что и Калле и Бьёрн нуждались скорее в дружбе, чем в любви, но были не против свободного секса, чтобы подсластить эту самую дружбу.

Ужасно было не то, что я сидела одна, когда ее не было дома, а то, что и с ней я чувствовала себя одинокой.

Больше всего мне хотелось бы сброситься с самых острых скал в Нурдстен, потому что это самое красивое место для того, чтобы там умереть. Но я не могу не думать о тех, кто придет туда искупаться и узнает, что какая-то сумасшедшая покончила с собой в их любимом местечке. «Не могла, что ли, броситься под поезд — они теперь такие быстрые», — возмутятся они.

масло, пристающее к пальцам, и склизкий желток с годами стали внушать мне такое отвращение, что теперь я вынуждена делать глубокий вдох, прежде чем войти в кухню.

Жизнь — это бесконечный дурной сон.

Это было все равно что разговаривать с водой из-под крана: мои слова как будто стекали вниз и исчезали в сливном отверстии.

...тишина, когда ты одна дома, — это одно, а когда с тобой не разговаривают — совсем другое. Это как экзема, которую так и хочется почесать, и хотя знаешь, что будет только хуже, все равно не можешь удержаться и расчесываешь до крови.

Когда мужчина, которому уже за пятьдесят, хватает за грудь знакомых старушек, на него трудно обижаться. Скорее, можно пожалеть.

В собственном доме среди бела дня может быть куда опаснее, чем в темных закоулках ночью.