Цитаты из книги Jacob's Room

«Комнату Джейкоба» можно назвать огромным стихотворением в прозе — столь поэтичен мир, возникающий на страницах этой книги, столь хрупки описания детства, столь трепетно мерцание характера, который потому и получается в конечном итоге цельным, что автор всеми доступными его искусству способами сторонится решительного последнего мазка.

Женщин больше, чем мужчин. Да, но если они станут работать наравне с мужчинами, они будут раньше умирать.

Старые дома - это всего-навсего кирпич и дерево, пропитанные человеческим потом, пронизанные человеческой грязью.

если он захочет чего-нибудь добиться в жизни, ему придется обрести дар речи.

Некоторые молодые люди читали, лежа в неглубоких креслах и вцепившись в книги так, словно обрели в них надежду на спасение (...)

Думал ли он? Может быть, снова и снова об одном и том же. Но можно ли назвать его мысли "умными", интересными?

Усталые голоса часов всю ночь монотонно отмеряли время.

Нет, нет. Италия — это сама жесткость, скудость, нагота и черные священники, шаркающие по дорогам. И еще странно, что то и дело попадаются виллы.

Может быть, как говорит Краттендон, мы мало во что верим. Отцам нашим по крайней мере было что разрушать.

Им не было до него никакого дела, но не это порождало его уныние, а другое, более глубокое ощущение — то есть не то, что ему случилось испытать одиночество, а то, что люди вообще одиноки.

...опускаясь в кресло, она вновь будет вбирать в себя самую душу мгновения.

Но кто, кроме людей с истощенными нервами, страдающих бессонницей, и мыслителей, закрывших глаза руками на каком-нибудь утесе над толпой, видит вот так — лишь остов вещей, скелет, лишенный плоти?

Голос сына, звучащий одновременно с колоколом, смешивал жизнь и смерть, нерасторжимо, ликующе.

Усталость - лучшее снотворное.

Разговор в ресторане — все равно что разговор оглушенных сомнамбул: так много всякого вокруг, такой шум, другие разговоры. Можно подслушивать? Да, только нас нельзя.

Близость омнибусов давала возможность тем, кто сидел у окна, рассматривать друг друга. Но мало кто ею пользовался. Каждый думал о своём. В каждом было заперто его прошлое, подобное страницам книги, знаемой наизусть; друзья читали на обложке названия "Джеймс Сполдинг" или "Чарльз Баджен", а пассажиры, едущие в противоположную сторону, вообще ничего не могли прочитать, кроме "мужчина с рыжими усами" или "молодой человек в сером с трубкой".

Она была не виновата —ну что она могла поделать, если сорок лет тому назад на окраине Манчестера родители решили произвести ее на свет? А уж будучи произведенной на свет, что ей еще оставалось, кроме как вырасти прижимистой, честолюбивой, с инстинктивно точным представлением о ступеньках лестницы и с муравьиным усердием толкать перед собой Джорджа Плумера на самый верх этой лестницы?

кожаный занавес её сердца широко распахнулся и на цыпочках вылезли мысли об отдохновении, нежные мелодии...