Цитаты из книги Jacob's Room

Великолепный мир — живой, нормальный, веселый.

В любом случае жизнь - это лишь шествие теней, и одному только Богу известно, почему мы так горячо их обнимаем и с таким страданием с ними расстаемся, если все мы тени.

Ещё никто не сумел объяснить эти приливы и отливы в наших жилах – ощущения счастья и несчастья.

В каждом было заперто его прошлое, подобное страницам книги, знаемой наизусть.

...в душе у нее росла какая-то непонятная печаль, словно время и вечность просвечивали сквозь жилеты и юбки, и люди у нее на глазах обреченно двигались к концу.

... всякий раз, когда почтальон стучит в дверь и приходит письмо, кажется, что повторяется чудо - попытка что-то сказать. И письма чтимы от века, бесконечно отважны, одиноки и обречены.

Хотя красота достаточно очеловечена, чтобы расслабить нас, растормошить глубокие залежи грязи — воспоминания, разрывы, сожаления, сентиментальные привязанности, — Парфенон отделен от всего этого, и если представишь себе, как он простоял здесь всю ночь, все эти столетия, то блеск его (в полдень солнце сияет так ослепительно, что фриза почти не видно) постепенно связывается с ощущением, что, пожалуй, только красота бессмертна.

Есть в нас что-то непреложное, презирающее уступки обстоятельствам. Именно оно и подвергается в обществе постоянным насмешкам и мучениям. Люди собираются в комнате. «Мне так приятно, — говорит кто-нибудь, — с вами познакомиться», а это ложь.

Хорошо это или плохо, но невозможно отрицать, что внутри у нас живет дикая лошадь. Скакать, не зная удержу, упасть в изнеможении на песок, почувствовать, как вращается земля, испытать - буквально - прилив любви к камням и травам, как будто с человечеством покончено, и пусть мужчины и женщины катятся ко всем чертям - что ни говори, а подобное желание охватывает нас довольно-таки часто.

Но на колоннах Парфенона ещё лежал красный отсвет...

Небо в розовых перьях.

Над лагерем ещё некоторое время витали их голоса. Лунный свет ничего не разрушал. Вересковые пустоши принимали всё.

Похоже, мы шагаем под музыку, может быть, ветра и реки, а может быть, опять те самые барабаны и трубы – восторг и шум души.

Смерть, и желчь, и горечь тления были на кончике её пера, и, по мере того как день близился к концу, краска выступала у неё на скулах, глаза разгорались всё ярче.

Он всматривался в жизнь.

Грубые иллюстрации, картинки в книге, которую мы листаем и листаем, как будто должны, в конце концов, найти то, что ищем. Каждое лицо, каждый магазин, окно комнаты, пивная и тёмный сквер – лишь лихорадочно перелистываемые картинки – в поисках чего? И с книгами то же самое. Что мы ищем в этих миллионах страниц? И всё же, с надеждой переворачивая страницу, – а, вот оно – комната Джейкоба.

Подобные бездны на нашем непрерывном пути столь же часты, как перекрёстки на Холборне. И всё-таки мы стараемся двигаться дальше.

Гостиная ничего не знала и знать не хотела.

Размеренная походка, голова откинута назад, весь мир – зрелище; молодая луна над колокольнями напрашивается на комплименты, высоко парят чайки, Нельсон на своей колонне глядит за горизонт, и мир – наш корабль.

По небу мягко, как красно-жёлтые фламинго, скользили вечерние часы.