Angels & Insects

Про книги Антонии Байетт один британский критик сказал, что ее поклонники делятся на тех, кто не может понять ее романы, и тех, кто лжет. При всем ее реализме, прозу Байетт называют постмодернисткой и экспериментальной, приправленной элементами стилизации, в особенности в новеллах-вставках или мини-исповедях героев, как в романе о викторианской Англии "Ангелы и насекомые", состоящем из двух повестей "Морфо Евгения" и "Ангел супружества".

В первой повести автор рассматривает конфликт между дарвинизмом и религией, бывший в те времена очень популярным и не потерявший по сей день своей актуальности. Другая представляет собой исследование спиритизма, как неотъемлемой части Викторианской эпохи, а также поэзии Альфреда Теннисона — поэта-лауреата и властителя дум того времени, его поэмы «In Memorian», посвященной памяти рано умершего друга. И читатель оказывается буквально сметён массой сведений научного характера, дающих подробное представление об энтомологии и спиритизме. В свете этого повести представляются похожими не столько на художественное произведение, сколько на интеллектуально-искусствоведческое эссе, в написании которых Антония Байетт также весьма преуспела.

Дальше...

В «Морфо Евгении» молодой ученый Вильям Адамсон возвращается из многолетней экспедиции в Южную Америку, потеряв в кораблекрушении все свои годами накопленные коллекции. Приняв приглашение пожить в доме своего друга и покровителя и помочь ему разобрать годами копившиеся материалы для будущей коллекции, он влюбляется в его дочь Евгению ("Я умру, если она не будет моей"), которую в ослеплении страсти сравнивает с прекрасной тропической бабочкой Морфо Евгенией. Несмотря на разницу их социального положения, он получает согласие на брак. И начинается жизнь мужа при богатой жене и такая растительная жизнь, несмотря на регулярно появляющееся потомство, довольно быстро становится ему нестерпима.

Между Вильямом и его тестем-священником постоянно ведутся научно-теологические споры, с целью доказать, что наука, и в частности теория эволюции Дарвина, совместима с Божественным Замыслом, во что Вильям верит все меньше. С помощью гувернантки мисс Кромптон он начинает исследовать жизнь местных пчел и муравьев и пишет об этом книгу «Естественная история», в которой по сути противоречит старому священнику, несмотря на всю свою к нему любовь и признательность.

Автор очень живо описывает нам то время, когда человеческое сознание с помощью науки ощупью пробивало себе новую, все дальше уводящую от церковных догм дорогу. И кипели горячие споры, и преломлялись копья, и ученые-натуралисты неистово обсуждали вопрос о том, имеет ли человек свободу воли или роль Бога занял инстинкт и рациональность и человек всю жизнь, подобно трудолюбивому муравью, обречен выполнять заложенные природой функции, не успевая и не умея осмыслить и осознать свою жизнедеятельность.
Углубленное изучение жизни муравьиных и пчелиных сообществ рождает в Вильяме сомнения в собственной свободе воли

Произведения Байетт всегда многослойны и, помимо сюжетной части, здесь существуют и другие виды текста – сказка, придуманная гувернанткой, в попытке привлечь внимание Вильяма озаглавленная «Внешний вид обманчив», отрывки из труда Вильяма о муравьях и страстные филиппики преподобного Алабастера против безбожников-натуралистов. За всем этим собственно сюжет слегка теряется, но, словно очнувшись от своих изысканий, автор выдает совершенно ошеломительную концовку из разряда «ничто не предвещало…»
Пока отец семейства будет выяснять свои запутанные отношения с наукой и Богом, а его зять исследовать роль инстинкта в поведении человеческих особей, сами особи этого странного семейства Алабастеров, резво следуя своим примитивным инстинктам, забудут не только все Божьи заповеди, но и всякое чувство пристойности.
И спешно покидая этот вертеп с преданной уже-не-гувернанткой Матильдой, герою только и остается утешиться изречением: "Пока жив, все вокруг удивительно, надо лишь уметь видеть".

Автор ведет свою историю, щедро уснащая текст перлами английской поэзии авторства Бена Джонсона, Мильтона, Браунинга, Колриджа и Альфреда Теннисона. Этот последний и станет одним из героев повести «Ангел супружества». Но поэтическая речь в переводе редко способна привести в восхищение носителя другого языка, поэтому поэтика этой части текста Байетт останется нам практически недоступна.

Во второй повести речь пойдет об очень популярном в викторианской Англии действе, а именно о спиритизме.
Сестра поэта Теннисона когда-то была влюблена в его друга, Артура Галлама, но он умер молодым, оставив Эмилию и ее брата безутешными. Альфред позднее увековечил память о друге в своей знаменитой поэме «In Memorian». Эмилия, уже будучи пожилой и много лет замужней за капитаном Джесси дамой, загорается желанием вызвать дух ее первого возлюбленного. Её мучает вопрос, кто из ее любимых станет «ангелом супружества» с ней на небесах, когда по авторитетному утверждению Сведенборга, души влюбленных должны будут слиться в единую душу, став тем самым брачным ангелом.

Из тех, кто сядет за круглый стол для вызова духов, мы близко познакомимся с тремя героями и станем свидетелями трех исповедей, трех потоков сознания. Это миссис Папагай, имя которой тоже свяжет эту повесть с предыдущей, Эмилия Джесси – сестра поэта Теннисона и невеста Артура Галлама, девушка-медиум Софи Шики и поэт Альфред Теннисон, друг Артура. Всех их волнует тайна посмертия, одни пытаются отогреть потерянную душу стихами Китса, другие так долго хранят в себе печаль и страдание, третьи гораздо больше страшатся будущего.

Каждый из них по-своему осмысливает свою жизнь и потери, но только некоторые удостоятся контакта, и всем им это не принесет ни радости, ни успокоения. Для прочих это просто светское мероприятие, приятно щекочущая нервы игра, и как только за ней замаячит пусть призрачная, но все же реальность, всем станет не по себе и интерес к спиритизму стремительно угаснет. Ибо не заглядывай в бездну, а то ведь и она в ответ поглядит. Эмилия получит ответ от своего бывшего возлюбленного и ответ этот ей не понравится. Наверное, многие из тех, кто пережил в жизни не одну любовь, задумывался над вопросом, а с кем из них, будь то возможно, осталась бы его душа…
А в конце этой повести будет дан чудный ответ — "Всё здесь и сейчас!"

Как романы Антонии Байетт несут нам душевный свет авторов давно ушедшей эпохи, так многогранность и насыщенность её прозы порой сверкнет зеркальным блеском в современных произведениях Мантел и Шевалье, Фейбера и Гилберт.

Я пыталась... Про творчество Байетт я практически не слышала. Хорошо, вообще не слышала, правда иногда попадались в ленте ее книги, в частности роман "Обладать" и "Детская книга". Может совершила ошибку, начав свое знакомство со сборника?

Здесь такое медленное, абсолютно скучное и неинтересное развитие сюжета ,что большую часть храпела над книгой. Вообще, чего меня дернуло взяться за книгу? Ведь знаю же, что подобные темы наводят смертную тоску, но нет... Люблю же наступать на те же грабли.

Могу лишь подчеркнуть, что Байетт действительно потрудилась над своей книгой. Вот прям чувствуется, что она досконально изучала. И не ее вина, что "Ангелы и насекомые" попали в руки, такому читателю, как я. Чаще всего. просто не даю возможность автору реабилитироваться и перестаю интересоваться другими книгами, но здесь я все же сделаю попытку прочесть что-нибудь другое.

Истинным почитателям жанра - советую. Тем же кто не любит слишком медленный сюжет - здесь делать нечего.

2 из 5

"Ангелы и насекомые" - это две повести, которые не просто упакованы в одну обложку, но и тонко взаимосвязаны. Если читать, то обе.

Первая повесть называется «Морфо Евгения», в ней проводится хорошо читаемая параллель между устройством муравейника и фамильным домом, в котором живёт большое семейство. При этом делается акцент на образе муравьиной царицы – временами читать бывает мерзковато, причём, не те эпизоды, где расписывается жизнь насекомых, а именно человеческая. Но Байетт – автор в высшей степени постмодернистский, и поэтому финал повести и развязка сюжета вполне утешают. За вторую повесть берёшься на подъёме.

Вторая повесть называется «Ангел супружества», и в ней довольно подробно поднимается тема, скажем так, развитого спиритизма – то есть,невероятной популярности призыва духов в конце XIX века. Честно говоря, не припомню другого произведения, где бы эта тема так детально и исторически достоверно развёртывалась – разве что роман той же Байетт "Обладать"

Очередной случайный выбор книги. Очередной выход из зоны комфорта и очередное доказательство, что книги сначала читают, а потом составляют мнение и обсуждают.

Первая история называется Морфо Евгения, так именуется красивая бабочка рода Морфо. Вильям долгое время был в Амазонии, где исследовал живую природу, а именно насекомых. Возвращаясь в Англию он терпит кораблекрушение и теряет все образцы своих трудов. Ему предлагает работу богатый аристократ Гаральд, у которого обширная, но беспорядочная коллекция, ей-то и предстоит заниматься Вильяму. Но о какой коллекции может идти речь, если в доме проживает дочь Гаральда - Евгения, не менее прекрасная, чем та бабочка. И она не замужем, но какие могут быть шансы у бедного муравья? Как оказывается большие, ведь любой подойдет, когда младшая сестра первая может выйти замуж. Свадьба, тихая и мирная жизнь и никаких приключений и исследований... Но исследователь всегда найдет себе занятие, поэтому все окрестные муравьи будут изучены, вместе с такой же увлеченной мисс Кромптон. По ходу повествования дается детальное описание жизни муравьев и их схожести с человеком. Матки, трутни и простые рабочие. Окружение Вильяма, якобы человеческое, превращается в муравейник и ему нужно постараться не стать трутнем. В этом ему, неожиданным образом, помогает тайна из прошлого Евгении, которая настолько безразлична ко всему, что её реакция на любое потрясение - вздох и моментальное забывание.

Мне было интересно читать Морфо Евгению, но я не ожидал той развязки, которая произошла в романе. Это было просто потрясение. Потрясение, которое в дальнейшем вызвало чувство благодарности автору за такое отношение к главному герою.
Вторая история не вызвала во мне такого интереса, в ней было слишком много абстракций, пространных разговоров да еще и анализ стихотворений.

Две разные истории вызвали во мне совсем разные эмоции, но их стоило прочитать, хотя бы из-за сентиментальной мысли (из Морфо Евгении) о нахождении с тобой рядом правильного человека, твоего человека. Сентиментально-да, только это никогда не переставало быть прекрасной и важной темой, ведь к этому стремятся многие, если не все...

Morte eugenia

Диалог в музее перед картиной тропической бабочки.

-Cмотри Andronicus, кажется, кто-то повесил картину из зала прерафаэлитов и символистов, в зал с современным искусством.
-Нет, ты ошибаешься, дорогой Abacus, картина эта датируется 1991 годом.
-Но как же так? Ведь точно такие же картины мы видели в залах посвященным викторианской живописи?
-Разве тебе не знаком термин стилизация?
-Конечно, знакомо, но до чего же странно эта картина смотрится с остальными.
-Зато посмотри, какие сочные краски и как точно художник умеет подражать художникам прошлой эпохи.
-Вот ты и сам говоришь, что это только подражание, а не искусство и место этой картины в музее изящных подделок.
-Просто ты еще не знаешь про игру.
-Какую игру?
-Игру под названием постмодерн. Игру без всяких правил. Игру, где например, если захочешь, можно написать аллегорическую викторианскую повесть наполненную схоластической философией с экскурсами в энтомологию и греческую мифологию, а финал сделать наполненным горькой иронией от того что судьба героя будет лучшим доказательством тех убеждений которые он так ревностно отстаивал, но принесет ли это ему счастье, это большой вопрос.
-А ты случайно говоришь не о той повести, где читателю через страницу напоминаю про общественное насекомое и еще есть вставка с переделанной историей Цирцеи из одиссеи?
-Не важно.
-Потому как если ты все же говорил об этой повести, то какой смысл играть в шарады и лабиринты, если тебе едва загадав загадку, тут же дают ответ, словно ты неразумное дитя? Это уже игра в игру.
-Вот кажется ты начинаешь понимать.Если интересно, можешь даже послушать кумушек Азъ и Гюзъ они намного лучше меня расскажут об этой игре. Азъ даже переводила на русский одного из гроссмейстеров этой игры. Забыл фамилию, что-то связанное с французской кухней и пирогами.
-Но тогда в чем смысл, если в итоге ты получаешь только имитацию? Когда прекрасно осознаешь, что автор может лучше, и что самое главное автор тоже знает, что ты знаешь. К чему все эти игры в поддавки?
-Просто так, без всякого смысла, только для чистого наслаждение от наблюдения за тем как талантливо можно жонглировать жанрами и стилями.
-Кажется я понял. Да здравствует Изысканное ничто!

• Vivat Morte eugenia!

  Постспиритизм

  -Смотри Abacus, в этом зале проходит современный перформанс с вызовом духов

С тех пор как увесистый томик "Обладать" с гипнотизирующей осенней обложкой стоит у меня на полке, я постоянно мечтаю начать его - но все жду более подходящего момента. Так бывает с книгами, от которых ждешь слишком многого. Однако ничто не могло помешать мне прочесть спонтанно купленные на арбатских развалах повести Байетт. Разрывающего эффекта, конечно, не было, но окунуться в стилизованное викторианское болото всегда увлекательно.

"Морфо Евгения" особо не впечатлила: насекомые прельщают меня меньше духов, так же как споры дарвинистов и теологов нагоняют большую скуку, чем технология спиритических сеансов. Заметила, что в большинстве рецензий было наоборот:) Но по десять страниц подряд читать про уклад муравьиной жизни, даже в свете очевидной аналогии с жизнью в богатом английском поместье, слегка смежает веки. Да, красивая метафора про то, что красивая, дородная, женственная, но пустая и порочная Евгения - как вызывающая брезгливость муравьиная матка, но слишком много вокруг этого понакручено лишнего. Мне бы хотелось узнать побольше про то, что главный герой видел в джунглях Амазонки, но эти подробности Байетт решила опустить. К тому же, главная инсектуальная

интрига тоже угадывалась с самого начала - поэтому я все ждала, когда автор откроет карты и муж узнает всю викторианскую подноготную своей любвеобильной Евгении. Приниматься за вторую повесть было страшновато.

Но "Ангел супружества" реабилитировал автора в моих глазах. В нем есть какая-то английская приморская послештормовая соль и настоящая прерафаэлитская эстетика, как литературное воплощение картин моего любимого Уотерхауса. К тому же, это как "Ворон" наоборот: женщины, страдающие по умершим в юности женихам. Один из женихов, между прочим, Альфред Теннисон, так что анализ и цитирование его стихов через страницу, но такая во всем этом поэтичность , что проваливаешься в историю любви с выцветшего дагерротипа как в заросший тиной пруд. Учение Сведенборга и описание жизни с гораздо более приземлённым, но менее замороченным капитаном прилагаются, но для меня это стало скорее фоном для воспоминания об ушедшем, которое все-таки надо уметь отпускать, чтобы учиться любить живых, а не искаженные временем и самообманом влюбленного, маски прошлого. Несмотря на общий мрачный тон повествования, обе истории заканчиваются жизнеутверждающими аккордами. На первый взгляд это может показаться слегка вымученным, но потом все же заряжаешься несвойственным для настоящего книжного червя оптимизмом. Да будет жизнь! Пусть ангелы, насекомые и люди и дальше учатся сосуществовать вместе.

Буквально недавно меня уже швыряло по волнам размышлений о творчестве современных писательниц-постмодернистов. В этом определении нет ничего уничижительного, оно только показывает групповую принадлежность, выражаясь естествоведческой терминологией. При чтении таких писательниц возникает стойкое дежавю, и сориентироваться в пространстве позволяет только выбранной временной отрезок. В отличие от Аткинсон с ее современностью, леди Антонию Байетт привлекает викторианская эпоха с ее нравами и обычаями, изображению которых она посвящает свое творчество. Самая соль здесь в том, что при статистически высоком уровне религиозности викторианская эпоха славится своей жестокостью и сексуальными бурями под маской чопорности и ханжества. Такой противоречие - источник вдохновения многих авторов.

Для творчества таких писательниц характерны стандартные наборы элементов, которые мы видим и в "Ангелах и насекомых", то есть в двух повестях, собранных под одной обложкой, - "Ангеле супружества" и "Морфо Евгении". Что мы точно здесь найдем: отсылки к Библии и противостояние веры с научны знанием, отсылки к античности, к Шекспиру, сильный сексуальный подтекст с грязью и внутрисемейными связями.

Талант Байетт выражается в том, что она лучше расставляет акценты и делает полотно текста максимально приближенным к знакомым произведениям, посвященным викторианской эпохе. Вроде бы читаешь текст, написанный выходцем из того времени, и только второй слой и немного другой угол зрения с использованными приемами позволяют осознать современность автора.

Наверное, больше всего произведения Байетт ценятся не за сюжетные линии, а за невероятную концентрацию сказочного, что наполняет каждую главу. Сказка и поэзия идут у нее бок о бок. Герои со своими религиозными исканиями, верой в бородатого дядьку выцветают на фоне буйства сказочного и приглашения в удивительный мир фантазий в фантазии. Иногда эти сказки, вписанные в полотно текста, выглядят подобно вьюну, который оплетает сюжет и вытягивает из него все соки во имя своего цветения и яркости.

"Ангел супружества" сильно отличается от "Морфо Евгении". Первый посвящен спиритизму, размышлениях о духовном и божественном, поэзии-поэзии-поэзии, платонической и сексуальной любви. Повесть полна походов в другие миры и скачки по пространству памяти. С первых страниц возникает сонм героев, мелькающий и затмевающих других. Меня иногда мучает вопрос, а помнит ли Байетт персонажей всех своих произведений?

"Морфо Евгения" на порядок лучше и интереснее. Мне кажется, что именно здесь автор чувствовала себя свободнее, сплетая кружево сказок, викторианских тайн со скелетами в шкафу и красивыми образами. Здесь опять же целая галереей второстепенных героев. Еще больше аллюзий и метафор при линейном сюжете. Одна параллель между прекрасной Евгенией и маткой муравьев чего стоит. Под конец объясняется и объединение двух таких разных по форме и наполнению, на первый взгляд, повестей под одной обложкой - одно время, одно общество, общий герой. И тут приходится немного отвести назад свой читательский микроскоп, чтобы увидеть цельную картину с нравами не только аристократов, но и людей попроще. Их жизнь, мечты и заботы.

Если разговаривать о личной оценке, то здесь я выберу нейтральную позицию, потому что как-то критиковать художественные средства или само историю не вижу смысла. Только вот особого интереса во время чтения испытать не довелось. Байетт прекрасно пишет, у нее есть уникальный стиль, она вписывается в свою литературную эпоху, но мы живем с ней в разных читательских мирах. То, что интересует ее, не трогает меня.

У автора я читала только “Обладать”, от которой была в восторге. В этих двух небольших повестях есть что-то схожее: атмосфера, исторические реалии, игра с этими реальностью и нереальностью. Не могу сказать, что осталась в восторге. С одной стороны, мне было мало, с другой – читалось уж очень тяжело, вязко.

В первой повести герои абсолютно антипатичные, особенно ярко автор живописала Евгению, такое отвращение я, наверное, ни к одной героине никогда не чувствовала. Прямо на физическом уровне, до тошноты. Герой же, мягкий и никакущий, уехавший в закат с ловкой щучкой-гувернанткой, тоже не снискал в моих глазах симпатии. Вдобавок к этому погружение в не менее неприятный мир муравьиного сообщества радости не добавило.

Во второй повести внимание сосредоточено на личности сестры Альфреда Теннисона, отчасти на нем самом, на ее любви и жизни. Также значительное место уделено спиритическим сеансам. На самом деле просто поразительно, как охотно люди верили в возможность общаться с миром духов, как они искренне полагали, что им это удается. В целом вторая мне понравилась больше, напомнила об “Обладать”. Но эзотерика, Библия, все это вообще мимо меня прошло.

Попробую еще какой-нибудь ее большой роман.

Картина первая: Под звуки, которые так и хочется назвать тамтамами, в отблесках костра, замирая от титров, танцуют свой удивительный танец туземцы. Их тела блестят, вымазанные красками, тона которых всё равно едва различимы в темноте. И среди них Он. Человек, который в несуразном фраке в следующий момент окажется в белых залах с дамами яркой окраски и сливочно-белыми волосами.

Картина вторая: Девочка с блестящими губами и прикрытыми розоватыми веками замерла под складками белой ткани. Кончиков её чёрных густых кудрей не видно из-под крыльев сине-чёрной бабочки, которую так и хочется назвать Morpho Eugenia. Её лицо, рука и крылья бабочки - цвета картины. Остальное - серое, не считая заголовка, точкой которого, судя по всему, должна была стать мушка с левой щеки.

Увы, я не знаю, насколько уместно начинать рецензию с первых кадров фильма или суперобложки книги, под которой, кстати сказать, скрывается серебристо-серый томик, достойный книг классиков. Но ещё глупее - рассказывать о высушенных временем клеверных листочках и ярких, почти живых, цветах, которые вот-вот должны выскользнуть откуда-то из тенистых впадин между страниц; о постоянном звоне осыпающейся пыльцы с крыльев мёртвых бабочек, выпархивающих из спален между букв; о васильковом чае с мятой и тёплом пледе из английской шерсти, которые я бы непременно продавала в комплекте с этой книгой ; о многочисленных стихотворениях, произносимых где-то совсем рядом незнакомыми голосами…

"Ангелы и насекомые". Оказывается, это два романа английской писательницы A.S. Byatt. Можно говорить, что оба они повествуют о нравах викторианской Англии, о том, как именно на этих страницах отразилось влияние Джорджа Элиота и Айрис Мёрдок - это то, что обычно упоминают, описывая творчество Байет. Но я поступаю проще:

Первый роман - "Морфо Евгения". Именно он стал основой фильма, страдающего обычными недостатками костюмированного кинематографа, но и обладающего всеми его достоинствами. В фильме весенняя зелень, именно английской весны, приняла какую-то болезненную обострённость, которой, впрочем, в книге я не нашла. Зато именно она становится фоном для героинь-противоположностей и делает особенно "белой" Евгению Алабастер и особенно "тёмной" Мэтти. И без этого контраста, вкраплений рождающихся книг, теологических бесед и описаний кишащей жизнью природы "Морфо Евгения" безусловно превратилась бы в классический женский любовный роман. Именно здесь автор и герой явно запутались, определяя своё место в Мире. Вильям Адамсон - главный герой романа, довольно известный энтомолог, только что вернувшийся из лесов Амазонки, - постоянно антропоморфизируя насекомых, даже не замечает, как оказывается звеном в логике энтомаморфизма Антонии С. Байет. Насекомые как люди, люди как насекомые - непередаваемая игра зеркального лабиринта, в которых в искажённых гранях появляются реальные феи, сами не знающие, кто они на самом деле. В фильме это замечаешь раньше, как только видишь бал с прекрасной Евгенией (Morpho Eugenia?), заключённой в синее платье с ярко-розовыми штрихами и других дам - бабочки в белой коробке… Игры в шарады и анаграммы - это то же зазеркалье внутри зазеркалья, где насекомые превращаются в инцест, возрождаясь в фениксе (insect -> incest -> phoenix).

Второй роман - "Ангел супружества". Его в фильме нет. И правильно. Если взять всю гербарность, экибанность и коллекционность абстрактных красок "Морфо Евгении" и дописать к ним литературный очерк о трудах Э. Сведенборга и А. Теннисона получится то, что получилось, - мистический коктейль. Герои-полусомнабулы начнут двигаться на фоне декораций чужих строчек, написанных красивым почерком. Волшебство облака бабочек уступает место спиритизму и ангелам, отвратительному Мопсу и строптивому ворону ("Ворону" Эдгара По?). Остаются длинные цитаты, приведённые вовремя и к месту, замкнутые люди, ничего не знающие друг о друге и не желающие знать, и снова - зазеркалье: не только, красивый старик, увиденный Софи в череде зеркал, но и спиритический сеанс, вернувший живого, настоящего мужа, создавший Ангела Супружества прямо здесь, на Земле. Утерянная натуралистичность "Морфо Евгении" странно преображается в "Ангеле супружества" в полуреальных исторических персонажей.

Совершенно неясно, как, оставляя читателю просторы мыслить, автор умудряется наполнить память огромным количеством фактов, как из истории человечества так и из истории видов. Самое удивительное - что и в первом, и во втором романах безусловно есть сюжет, которого должно было бы хватить на четыреста страниц текста и в который вложено, пожалуй, чересчур много смыслов, но всё действие становится фоном для настоящего совершенства формы, "в противоположность аморфности".

Проведя некоторое время в череде самоповторяющихся дней, я осознал, что отчаянно нуждаюсь в чем-то, способном сберечь хотя бы ту толику разума, что сохранилась во мне после бесконечных котильонов и поэтических декламаций. Непродолжительные поиски привели меня к заваленной книгами полке. Судя по толстому слою пыли, ею не пользовались на протяжении долгих лет.

Руководствуясь афоризмом Дугласа О’Райли «Опьянение — вот истинное вдохновение поэта!», я запасся кислым вином и терпением и устремился в самый отдаленный угол нашего бара, где бы никто не смог меня потревожить. Я прочел одну из найденных книг и, дабы дать пищу оцепенелому уму, предался размышлениям, результатами коих являются два мои трактата, что приведены ниже. Сразу смею вас заверить, что я не претендую ни на какую научность или достоверность, и в моих помыслах не было желания никого обидеть. Сии труды лишь плод моего скучающего воображения, не более.

Викторианское общество в естественной среде обитания
Естественная история одного дома, его устройство, обычаи, традиции и упадок

«Человек отличается от насекомого лишь тем, что его метаморфозы более сложны и непредсказуемы, а так же тем, что человек не является насекомым.»
Дуглас О’Райли

В ходе своих естественно-научных изысканий я наткнулся на дом приходского священника, «Уютное гнездышко». Примечательно, что священник этот — знатного рода, а значит всю его семью можно отнести к виду «homo nobilitas», аристократы. Помимо этого редкого вида, в том доме проживают представители видов «homo proletarius» и «homo doctus». Перейдем к более подробному изучению обитателей «Уютного гнездышка», а так же попробуем проанализировать их поведение. Для наглядности мне бы хотелось провести некоторые аналогии с насекомыми.

Свое знакомство с человеческим гнездом я начал с одного из представителей homo doctus, молодого самца, только что поселившегося в этом доме. Для homo doctus, человека-ученого, характерна следующая модель поведения: получив образование, представитель данного вида покидает семейное гнездо и отправляется в дальние страны для приумножения своих знаний. Но, что удивительно, в определенный момент homo doctus возвращается в естественную среду обитания, ведомый инстинктом размножения. Для нормального функционирования данного вида его представители должны неустанно заниматься умственным трудом, а так же иметь доступ к книгам. Успех создания семьи в большой степени зависит от материального положения особи, а так же от ее притязаний.

Помимо самца homo doctus, в «Уютном гнездышке» проживала самка данного вида: немолодая и несимпатичная особа. Отсутствие ярко выраженных половых признаков привело к тому, что она осталась полностью незамеченной нашим человеком-ученым. Самки homo doctus, как правило, обладают высоким интеллектом, но внешняя непривлекательность и бедность ставят их в зависимое от homo nobilitas положение.

Homo proletarius, или человек-рабочий, самый простой и поддающийся изучению образец человека-викторианца. Его основной функцией в гнезде является обслуживание и исполнение приказов homo nobilitas . В остальных сферах деятельности homo proletarius руководствуется чисто животными инстинктами: ешь, спи, размножайся. Мною были замечены случаи спаривания homo nobilitas с homo proletarius, но такие отношения никогда не приводят к созданию пары и нового гнезда. В случае оплодотворения, самка изгоняется из жилища и уровень ее жизни значительно падает.

Семейство homo nobilitas представлено отцом, матерью и десятью детенышами на разной стадии развития.

Самка homo nobilitas выполняет в гнезде роль матки. Регулярно оплодотворяемая самцом, она вынашивает и рождает здоровых и красивых детей, заботу о которых сразу поручает окружающим ее homo proletarius, рабочим дома. Королева гнезда проводит свои дни в лености и праздности, окруженная вниманием остальных обитателей жилища. Деторождение навсегда изменило ее облик: она стала огромна и неповоротлива, весь день только тем и занята, что пьет чай, лимонад, миндальную наливку, шоколадное молоко, ячменный отвар или травяные настои, а также поглощает в большом количестве пирожные, миндальное печенье, пирожки, желе и сладкие булочки.

Отец семейства, выполнив свое главное предназначение — оплодотворив самку, — потерял всякое значение в доме. Сбросив крылья, он поселился в своем кабинете и попытался найти цель свою в служении Богу и в написании Великого Труда, который приумножил бы Его славу и уложил бы на обе лопатки Дарвина и всю его братию. Посему он крайне рад появлению в их гнезде Ученого, которого незамедлительно сделал своим главным оппонентом во всех спорах. Но, следует заметить, что споры и рассуждения, более свойственные homo doctus, нежели homo nobilitas, давались последнему с большим трудом и не приносили обоим никакого удовольствия.

Детеныши homo nobilitas на стадии личинок представляют из себя прекраснейшее зрелище — симпатичные и любознательные, они еще не обладают в полной мере той заносчивостью и высокомерием, что так характерны для взрослых особей данного вида. Далее происходит чудесная метаморфоза: личинки окукливаются, затем кокон трескается и выпускает наружу совсем молодых юношу или девушку, неопытных, но готовых к спариванию. В брачный период homo nobilitas устраивают танцы, призванные привлечь партнера. Но, в отличие от птиц и насекомых, именно самки украшают себя яркими перьями и тканями, а самцы скромно облачаются в черное и оценивающе разглядывают потенциальных партнерш. Молодые, неоплодотворенные самочки напоминают нежных, беззаботных бабочек, что порхают с цветка на цветок, своими кокетливо оголенными плечиками и грудками они заставляют самцов действовать на уровне инстинктов, отринув логику и рассудок. Как правило, homo nobilitas выбирают себе в партнеры представителей своего вида. Но бывают исключения.

Наш человек-ученый, плененный обликом девушки-аристократки, добивается ее расположения и образует с ней пару. Но, как говорится, если вы хотите узнать, какой станет ваша жена, посмотрите на ее мать. Произошла новая метаморфоза — восхитительная бабочка обратилась маткой гнезда. Родив пятерых детенышей, самка стала такой же большой, неповоротливой и ленивой, как и любая представительница своего вида на этом этапе развития. Самец же homo doctus, как и любой самец homo nobilitas, выполнив свой самцовый долг, потерял всякую значимость, утратил мотивацию и вкус к жизни, так как лишился самого важного для него — возможности заниматься научными исследованиями.

Человек-ученый, изучая муравьев, обнаружил, что плененные в другом муравейнике особи, уподобляются во всем своим поработителям и начинают действовать как они, вплоть до нападения на своих бывших «соплеменников». Увы, в случае с человеком-викторинацем это не работало. Жизнь в «Уютном гнездышке» под боком с homo nobilitas не смогла превратить человека-ученого в человека-аристократа. Безделье претило ему и раздражало. Зависимость делала его положение невыносимым.

По итогам своего наблюдения я смог вывести три значимых тезиса:
1) Внешность обманчива. Как за внешностью дракона или змеи может таиться безобидное и беззащитное существо, так и за внешностью невинного и кроткого создания — существо порочное и распутное. Хотел бы сказать, что не стоит смотреть глазами, а стоит доверять лишь сердцу, но прихожу к мнению, что сердце тоже способно обмануть.
2) Самки homo nobilitas все же выбирают себе в партнеры особей своего вида. Никаких исключений. И, как показало наблюдение, homo doctus следует поступать так же, для полноценного и плодотворного существования. Попытки мимикрировать в данном случае обречены на провал.
3) Человек — не насекомое.

Жизнь после смерти
«Потерявшие, потерпевшие, нерастраченной любви переполнены,
Где надтреснуто, где надломлено — всюду боль течет неприкаянно…
Черт бы побрал эти стихи!»
Дуглас О’Райли

Как только осознал человек факт конечности своего бытия, начал он испытывать страх и предаваться мукам сомнения — что же есть смерть и есть ли что-то после нее? Для себя человек бессмертен: каждый знает, что умрет, но никогда не сможет понять, что он уже мертв. Поэтому мы всегда остро чувствуем и близко воспринимаем кончину дорогих нам людей.

Викторианская эпоха — интереснейшее время. Поколение, вдохновляемое Китсом и Шелли, что умерли такими молодыми, в какой-то степени романтизирует смерть и воспевает бессмертие духа. Поколение, воспитанное в страхе перед жаром адского пламени, возможно даже и не верит в него до конца, но не имеет мужества отринуть его окончательно. А случалось ли вам видеть посмертные фотографии того времени? Признаться, мне каждый раз невыносимо смотреть на них: они и пугают и притягивают взгляд одновременно. Викторианская эпоха — рассвет спиритуализма, люди постигают науку общения с миром духов. Но что это? Легкомысленная светская забава или серьезная духовная практика? Опираясь на «Ангел супружества», я попробовал разобраться в этом и многих других вопросах, занимающих мой ум.

Кто же посещал спиритические сеансы? Предполагаю, бывали и такие, что взывали к духу Бальзака или Байрона, но целью таких встреч было исключительно развлечение, борьба со скукою. Те же, кто были настроены серьезно (хотя и не верили до конца, да и не надеялись на многое), были потерявшими. Теми, кто изводил себя сомнениями и упреками, задавался вопросами, на которые могли ответить лишь мертвые.

Жена капитана, что ушел в плавание и не вернулся. Он — как кот того ученого, и жив и мертв одновременно и это самое тяжелое для женщины, ведь не известно, что ей делать: оплакивать иль ждать. Она приходит на каждое собрание, опасаясь и надеясь одновременно.

Дама, что производит на свет множество детей и теряет их одного за другим. Ей сложно с горем совладать и хочется ей знать ответ: что с ними там? С ее крошками, с пусенькими ножками и ручками, румяными щечками, ангельскими головками в золотых кудрях? Обрели ли покой, или маятся, не находя себе места?

И в центре всего этого — дама, потерявшая жениха в ранней юности. Ее окружение ожидало, что она, подобно индийской вдове, возложит себя на погребальный костер возлюбленного, отрекшись от всех земных радостей, сохранит чистоту и девственность. Но она нашла смелость выйти замуж и теперь терзается угрызениями совести и жаждет снова услышать свою первую любовь — простил ли он ее, не держит ли зла?

В противоположность ей — ее брат, что черпал в смерти друга вдохновенье. На своей боли и страдании он воздвиг памятник — поэму, чтобы оживлять меркнущую память о любимом друге. Прошли года, а он все сокрушается, что никто не может ответить на его рукопожатие. А стоит ли бередить раны и вскрывать их, собирая по крупицам капающую тоску и боль? Что в том умершему?

Герои повести не осознают, что такое смерть. Они воспринимают ее как личное горе, что-то неопределенное и эфимерное. Но медиум, что стоит одной ногой в мире живых, а другой — в потустороннем мире, не питает никаких иллюзий. Она знает, что смерть пахнет тлением, а ушедшие жаждут покоя и не хотят, чтобы их тревожили. И поразительно, но именно она еще сохраняет какую-то связь с реальностью и этим миром, в то время как мысли всех окружающих устремлены в иные сферы.

Есть ли жизнь после смерти? Да, несомненно. Оставьте умерших в могилах их, переживите смерть и продолжайте дальше жить. Ведь сколько людей жаждут обнять любимого человека, а обнимают лишь пустоту и, будто мертвым есть дело до живых, боятся полюбить и быть счастливыми опять. Но мы-то здесь! Мы не гнием, придавленные камнем ледяным, мы не изъедены червями! Мы можем есть, смеяться, злиться, пить (в конце концов)! Давайте жить, друзья. Оставим мертвецов в покое, они это заслужили.

______
Напоследок хочу отойти от сих высоких тем и сказать пару слов о литературе. Антония Байетт, несомненно, дама образованная и талантливая. Тот томик помог скоротать мне не один вечер, но, по прочтении его, в мозгу были лишь две мысли: 1. Красиво. 2. Скука. Что, думается мне, вполне подходит для описания всей той эпохи, за исключением, быть может, лишь прерафаэлитов.

Засим откланиваюсь,
А. Оболенский