Лунатики (рецензия-исповедь)
Я — убийца. Это не шутка и не литературный приём: я убил человека. Это не исповедь… а может и исповедь (строка заикается). Так Раскольников пришёл на площадь, упал на колени и попросил прощения у всех людей, и поклонился «розе ветров». Кто-то из вас скажет: сомнительное желание, покаяться.. в рецензии. Что мне ответить? Люди толком не понимают ещё всю бездну и мистику общения души с книгой, и что рецензия может быть трансцендентным опытом, и даже — комнатой в гостинице-рай, в которой Иван Карамазов общался с Чёртом. Можно ли исповедоваться чёрту? О, очень даже можно. Можно даже исповедоваться травке, вечернему дождю, навеки удивлённому котёнку в парке, строчке стиха Пушкина..
Эта исповедь — под сенью крыла Бальзака. Быть может в будущем, через тысячи лет, люди наконец-то поймут, что чтение — это не просто приятное и весёлое времяпрепровождения, милый побег из Шоушенка-реальности: это экзистенциальный опыт общения с Ноосферой рая жизни, общение с ангелами и бессмертием. Господи, видели бы вы мордочку удивлённого котёнка, когда я ему говорил всё это, как он ласково лез целоваться, словно милый собутыльник… ангел.
Это же по-русски? Вот так читать книги? Большинство людей прочтёт книгу, улыбнётся, или грустно вздохнёт, или скушает вкусный пирог (не весь, разумеется. хотя.. смотря какая книга. После романа Достоевского или Платонова, я могу слопать три пирожных сразу). Вечно у меня не всё как у людей. Прочитал повесть Бальзака, закрыл её и мои губы, как лунатики, прошептали в темноте: я — убийца. Это было давно, когда я был юн, доверчив и глуп, как новозеландский тушкан. Я был очень одинок, так одинок, что моими друзьями были лишь умершие люди. Не подумайте ничего плохого: я маньяк, и я не шлялся по кладбищам и не спал на кладбище и не спал там, укрывшись стёганным синим одеялом с узором травки и ласточек, как крылом. Я говорю о писателях и поэтах прошлого. Именно в это время я связался с плохой компанией: это была иллюзия жизни. Хоть каких-то, друзья. К тому же, — живые. Это было счастье, иметь живых друзей! (не смейтесь). Я даже нежно закрывал глаза на то, что мои друзья — чудовища.
Они развлекались наркотиками, а по вечерам ходили в парк и избивали бомжей. Однажды вечером, мой друг позвал меня на такую «вечеринку в парке».. чудовищ. Моё посвящение.. в чудовища: среди людей у меня всё равно не было друзей. А там была симпатичная девочка.. Я пошёл с другом в парк. Избивать бомжей. Хотя ни разу не причинил боль, даже кузнечику, не то что человеку. Но подходя к парку, меня остановила алая веточка клёна, ласково коснувшись плеча, как ангел (он был моим другом с детства). Это был знак (кто-то из вас улыбнётся: шизофрении?). Я не пошёл в парк.. этот вечер я провёл с котёнком, дома, играя с ним в прятки. На следующее утро я узнал… что в парке убили человека. Я мог убить, если бы пошёл.
Через пару дней, поздно вечером, я пошёл в тот парк один. Я знал, что у убитого была собака, как лисёнок, рыжая. Она и я пришли на место смерти её друга. Господи, как же стыдно было глядеть ей в глаза.. Подозвал её и приласкал, встав перед ней на колени. Слёзы потекли по щекам: я просил у неё прощения.. за людей и за этот безумный мир. Кто-то шёл по тропинке, и я, не знаю почему, как преступник, спрятался с собакой в кусты.
Это было странное ощущение, которое мне не забыть никогда: я и собака, словно мы оба, преступники-чудовища, прятались от людей, в кустах. Но вся тайная прелесть была в том, что собака, как бы притворилась чудовищем, из сострадания ко мне: она прижалась к моим коленям и вела себя кротко-кротко, не желая выдать меня — людям. Да, не забыть мне тот шелест во тьме, куста и хвостатого ангела, прильнувшего ко мне, боясь мира и людей.
Меня всегда очаровывают водяные знаки символов, которые заигрывают с нами, как бездомные ангелы-дворняжки, во время чтения. Ночью, я посмотрел чудесный старый фильм — Американский оборотень в Лондоне. Начинался он так: два друга идут поздним вечером по вересковым пустошам в тревожном тумане, и заходят в странный и мрачный бар. Нравственно, меня поразил в фильме не ужас, а — любовь. Любимый человек — девушки, стал мерзким оборотнем-убийцей, утратив человеческий лик, и она, не боясь его, медленно подходила к нему в тёмном переулке, и говорила со слезами на глазах, что любит его: она не боялась умереть: утратить любимого, разве это уже не смерть?
О мой смуглый ангел, тут я должен был написать что-то романтическое.. но сил нет, писать «романтическое». Просто тебя нет со мной, а значит я умер. Я стал чудовищем.. убийцей, исповедующегося в ночи, котёнку. Мне иногда так жаль, что ты не чудовище. Все родные бы отреклись от тебя, а я бы любил тебя, целовал твой милый каштановый хвостик, твою мохнатую спинку.. и носик (мохнатый? О.. не важно, не важно!), твой сногсшибательный носик, который был бы прекрасным и у чудовища.
И теперь представьте мою улыбку удивления, когда я утром открыл повесть Бальзака и встретил там.. нет, не чудовищно-прекрасный носик моего смуглого ангела, а — абсолютно идентичное начало, как и у фильма: два молодых человека идут вечером по ромашковым пустошам и заходят в странную красную гостиницу. Напоминает начало — Вия. Вот только вместо Паночки — любовь. Умершая. Или — душа. Это ведь страшно, когда ты живёшь со своей душой, годами живёшь, как жених с невестой, веселишься, улыбаешься умные книжки читаешь, и не знаешь, что твоя жена — ведьма. Точнее — душа твоя. А если быть ещё точнее: у тебя — мёртвая душа.
Два молодых человека — ещё не окончили медицинский институт и их призвали на войну: санитарами. В гостинице, они чудесно ужинают, и готовятся отдохнуть. К ним подсаживается толстенький и милый человечек, который только что переправился через реку на лодке (образ Стикса). Мест в гостинице уже нет, и он подсаживается к нашим друзьям-медикам, перекусить, выпить.. развязываются языки и.. крылья (будущие) и он им мило проговаривается о том, что у него в мешке — сокровища. Они укладываются спать в одной комнатке, принадлежащей содержателям гостиницы (добрые муж с женой: жена уже похрапывает мирно, на кухне). Под головами друзей–медиков, вместо подушек — сумочки с их ножами. Под головой толстенького богача — мешочек с сокровищами.
Мотив знакомый. Забыл древнегреческую легенду (но у Камю есть чудесная пьеса на эту тему «Недоразумение»). Легенда такая: мать с сыном держат гостиницу. Отец давно уже ушёл на войну и пропал. Сын уже вырос и не помнит отца. Но вот, однажды, отец возвращается, он — очень разбогател. Он хочет подшутить-проверить своих родных, как они отнесутся к нему… переодетому в рубище. Узнают ли? Накормят ли страждущего? Накормили. Спать уложили.. а ночью сговорились, мать и сын, и.. убили «бедняка», догадавшись о его сокровищах, и не узнав в нём отца и мужа. Почти библейская легенда, о неузнанном божестве: это такая древняя игра у богов — проверять людей, и умирать из-за этого, вместе с миром. Эдакий экзистенциальный мазохизм бессмертия.
У Бальзака — всё намного тоньше. Я даже думаю, что Достоевский, «рикошетом» вдохновился этой повестью, когда писал ПиН. Судите сами: студент… вместо старушки-процентщицы — старик-спекулянт. Вместо топора — медицинский тесачок. И всё же, повесть хоть и с Достоевщинкой, она о другом — ментально. Один из студентов не может уснуть. Ещё бы! Под головой у толстяка, словно у дракона — лежит в мешочке, всё его будущее! И милая мама будет обеспечена, и он женится на девушке которую любит, но которую не отдают за него, потому что он беден. А старик-спекулянт.. только изводит людей. Он своё пожил.
И происходит нечто удивительное: лунатизм — нравственный, и не только. Известны случаи, когда лунатики убивали и не помнили об этом. Даже садились ночью в машину, вели её на другой конец города, в пижаме, убивали там кого-то и возвращались в постель, ложились и нежно обнимали спящую жену, или тёщу. Не помню уже. Даже оправдательные случаи были: мол, он не ведал что творил. Либерально, не так ли? Ещё Достоевский писал об апокалиптичности такого подхода. Мы же не судим человека за то, что он во сне убил кого-то или изнасиловал? Мне как-то подруга призналась за бутылочкой виски, что она меня во сне изнасиловала раз 30. Не в одном сне, разумеется, а в нескольких снах. Так даже маньяки не поступают: 30 раз за раз! Хоть и во сне..
Знаете, как интересно и необычно дружить с человеком, который признался тебе в таком? Особенно если учесть, что я остался спать у неё ночью, просто как у друга. Закрыл глаза и думаю: ну вот.. началось, Саша. Она встала с постели. Сейчас, сейчас она тебя изнасилует. Терпи, ты же мужчина! Нет.. это она встала в туалет. Или попить. Может встать тоже и пойти за ней? На цыпочках? Помочь, так сказать.. себя изнасиловать? Кто-то в темноте подкрался ко мне и тепло лизнул мой нос. Ну всё, думаю. Теперь точно началось. Терпи, мужик! Атаманом будешь.. или что там говорят, в таким случаях? И вот я представляю, как прекрасная смуглая, московская красавица насилуют атамана. Не очень весёлое зрелище и так себе, успокоение. Открываю правый глаз, словно любопытный и игривый Вий: это щеночек моей подруги. Даже чуточку обидно стало. Что мне приснилось в ту ночь, я не скажу.
Как читатель уже догадался, наш герой, тихо поднялся с постели и открыл окно: проложить дорожку к побегу. И тут очень важный и тонкий момент, на который большинство не обратят внимание: окно было не простое. Во первых — это комната мужа и жены, содержателей гостиницы. Окна на ночь прикручивались болтами изнутри. Необычно? Но безумно символично. Во первых: эти болты на окнах «распятых» — всё равно что гвозди, которыми пригвоздили Христа. Во вторых, эта странная комната с окнами на болтах, суть — образ тела, которое с трудом покидает душа: словно сам бог приготовил всё так, что бы душа случайно не улетела из тела, чтобы нечаянно не подумав о чём-то плохом — не покинула свой Храм - тело.
Но человек такое существо, что ему скучно и страшно быть.. человеком. Словно его заперли в одной комнате с чудовищем и выключили свет: разумеется, он захочет убежать. Даже если ему нужно будет убить для этого. Интересно, когда бог догадался о том, что пока есть человек — будет ад и распятие бога, снова и снова? Может, как только создал его? Может он уже в мыслях, в первый же день, ощутил боль распятия и боль.. убийства? Ещё не было грехопадения, ещё звёзды ласково светили над зацветшей яблоней и Адам ещё спал с блаженной улыбкой и во сне ласкал своё ребро, расчёсывая его до крови, а убийство уже свершилось, и бога и людей: в уме Бога. И тут бог закричал.. и родилась Ева.
Наш герой, медик, несколько раз боролся с собой, словно Иаков в ночи у реки — с ангелом, не зная, что борется с богом. Он несколько раз выходил в окошко и блуждал лунатиком по полю, приходил обратно, заносил сверкающий нож над спящим старичком и.. в слезах отступал. И наконец, вот так намаявшись, как мотылёк у фонаря, лёг спать с чистой совестью. А на утро проснулся, и.. закричал, ибо весь пол был в крови, и постель в крови, и руки его в крови, и голова старика лежала на полу.. словно опавший спелый плод, с Древа Познания.
Кому верить? Себе? Снам? Луне? Кому верить, если природа человека, мучительно расколота на две равноправные части, на вечный Ад и вечный Рай, на мир чудовищ и мир людей? Какой.. идиот придумал эти части соединить и запереть в гостинице одной плоти? Нашего героя зовут Проспер Маньян. Думается, это тонкая аллюзия на пьесу Шекспира — Буря: два брата.. один брат свергнул другого и он поселился на острове со своей дочкой. У Просперо был дар общения с духами — с нежным Ариэлем. Бальзак дивно перетасовал «карты» Шекспира.
Во первых, вместо брата — друг Проспера, тоже, медик, который таинственно пропал после жестокого убийства. Но наш милый Проспер, думает, что тот просто испугался. Он не хочет подозревать друга. Он думает.. он не знает что он думает: сомневается: то ли это он убил, в состоянии лунатизма, то ли… кто?? Злые духи? Каюсь, грешным делом я даже подумал на мирно храпящую на кухне жену хозяина гостиницы.
Бальзак прелестно закручивает сюжет: эту историю рассказывает за столом, в кругу мужчин и очаровательных женщин, некий Герман, который познакомился с Проспером, когда-то в юности, когда того посадили в тюрьму и приговорили к смерти. Одна девушка после ужина, с милой улыбкой спросила: расскажите страшную историю! И потом сама не захотела слушать концовку. Прелестный момент. Словно эта история — сама жизнь. Но элегантность повести Бальзака в том, что за этим столом, сидел загадочный старый человечек, богатый, который странно себя вёл, пока Герман рассказывал эту историю. Любители современных детективов, наверно закатят глазки, как на скульптуре Лоренцо Бернини — Экстаз святой Терезы: ах, слишком топорно и в лоб… сразу ясно, кто убил. Это наверно тот самый «друг» невинный, который убежал ночью от Проспера.
Прелесть повести Бальзака в другом. Он намеренно жертвует козырную карту (подозреваемого), и читатель сразу понимает, что этот богач — тот самый друг Проспера (в юности). Как я уже говорил, шарм повести в другом, в неком нравственном саспенсе, ибо Просперо, как Раскольников мучается дилеммой: кто убил? Я.. или — я? Вот эта история раскола Я — потрясает. Он и невиновен и виновен. Тут словно сошлись два бытия — Достовского и Толстого: все виновны и — никто не виновен (о людях). Словно в мире существует две истины, и они равно отрицают друг друга, бога и человека и жизнь. И помирить их нельзя, не отринув что-то другое: либо человек существует без бога, либо бог без человека, в раю.. идеальном, но — скучном, как опустевшая провинциальная гостиница под Саратовом.
Идеальный с художественной точки зрения, нравственный крик Просперо: всё было против меня, даже я сам! Это экзистенциально страшно, когда ты не можешь доверять даже себе, своим чувствам и осязаниям, памяти — словно они демоны-пособники какого-то ужаса. В этом плане, повесть, конечно, опередила своё время и её должен был написать Сартр. Он бы назвал этот рассказ — Потолок. Потому что все философские и психологические теории, теологические, построены на том, что в мире есть нечто, на что безусловно можно опереться в этом кошмарном и зыбком мире: либо нечто в человеке — его разум, Я, душа, совесть, бог и т.д.. Но Проспер не верит в бога. Ему не на что опереться. Он словно сшит заживо — с чудовищем.
И вот тут нужно сделать критически важное дополнение, без которого будет сложно понять повесть в её метафизических и тайных глубинах. Дело в том, что для Бальзака, мысли — это не просто сверкающая эманация души, некие психологические рефлексы. Он разовьёт эту мысль, в полной мере — в философской и чудесной повести — Луи Ламбер, и в письмах к своей милой Ви (Эвелине Ганской, русской подданной). Т.е., для Бальзака, мысли — это живые существа. Грубо говоря — нежить. Некая тайна жизнь в нас, рядом с нами, которая быть может больше нас, и важнее нас, людей, словно мы — лишь звёзды духа, и на нас зародилась таинственная жизнь: мысли.
В этом плане приобретают совсем иной смысл слова Проспера, который не хочет верить в то, что старика убил его друг (и сбежал) — Чувства дороже, чем сама жизнь! Впрочем, до этой мысли додумывался каждый, кто по настоящему любил: смерть чувства — равна гибели человека, или даже больше гибели самой жизни. Это как бы отрицательные значения смерти (как в математике есть отрицательные величины), о которых и не подозревает религия (словно ребёнок). Скажи священнику: батюшка.. у меня чувство к любимому умерло. Или: я умер в сердце другого человека.. отпойте меня. Я мучаюсь как в аду. Он просто не поймёт вас и прогонит, думая, что вы пьяный.
По сути, Бальзак подсвечивает христианскую мысль, которую затёрли и замызгали в веках, которая стала туманной и однобокой притчей: если согрешила твоя левая рука, вырви её, если согрешила твоя мысль.. приставь револьвер к виску. Или как там в Евангелии, не помню уже. Т.е. мысль — равна человеку. Нет, даже так: мысль — выше человека. Люди, с их моралью и земной религией, стали заложниками «человеческого» и потому развитие их не идёт дальше, в сторону небесной природы человека: им не даёт расти мораль и «человек», они даже мстят богу и любви: в бессилии и маразме своём, творя из по своему «подобию звериному».
Если человек, Проспер, совершил преступление на уровне мысли, он уже — убийца. И не важно, что убил не он. Это подлинное христианство, огненное, страшное и.. прекрасное. У меня есть красная тетрадка, куда я записываю намётки сюжетов для своих будущих рассказов (в своё следующее перерождение, в Японии, где моя жизнь не будет изувечена и я буду счастлив со смуглым ангелом. Господи.. не шути со мной. Не делай так, чтобы я родился в Японии милой, мышонком-непоседой в японской гостинице: прекрасная смуглая японочка-русистка поселится там и будет читать мою записную потрёпанную книжку и нежно улыбаться, а мышонок-барабашка, будет робко постукивать и скрестись под кроватью, флиртуя с её красным, как кленовый лист, тапочком). Есть у меня такой дивный сюжет для мистического рассказа: лунатик приходит в себя.. на кресте, распятый.
Интересно, это действует в любви? О мой смуглый ангел.. я ведь мысленно повенчался с тобой. На днях, я провёл с твоей милой фотографией в зелёной футболочке, фантастический медовый месяц.. у себя в ванне. Лишь ты, я и Барсик, в ванне, словно в лодке Харона, плывущей из сумасшедшего дома, вниз по матушке по Миссисипи, а тебя в это время, в Москве, целовал и ласкал, другой. Но разве мысль не выше человека? Я верю, что для бога — ты моя жена. И то, что я живу с твоей фотографией милой, более законно и важно, чем твоя жизнь с другим, в Москве: это как сон.. ты — настоящая, со мной, в моих мыслях, на улыбающихся руках моих мыслей, и фотография твоя, на лепестках алых роз и пены в ванне, словно я постелил крыло для тебя, неземная моя.
Образ Проспера, незаконно осуждённого и приговорённого к казни — это образ Христа, разумеется, но — как бы в фотографическом негативе. Он словно взял на себя грехи человеческой природы. Христос-убийца. Это совершенно новый концепт экзистенциальной природы искупления, о котором вам не расскажут бородатые литературоведы. Это нежный христианский романтизм — мол, Христос просто символично взял на себя грехи людей. Религия в этом плане, чудовищно неумело показала это, тотально не поняв ужас этой «ноши». Зато это пытались осмыслить — в муке — святые и художники, словно юродивые: они ближе к богу, чем многие в доспехах бороды и сана.
Только представьте на миг: Христос ощущал свою вину и вину за человечество и его грехи, не ноуменально и символически, а — буквально, разделив с природой человека, перепуганной как ребёнок, и его неуверенность в себе и в боге: Христос, искренне верящий, что он — убийца, вот где экзистенциальная бездна и сопричастность вечным мукам отверженного «человека», в вечности.
Солнечные зайчики этой евангелиады, достигнут пика в 12 стражниках Проспера, ведущих его на казнь (апостолы — палачи. Это тотально перевёрнутый и изнасилованный мир правды, словно Бритва Оккама, чудовищно затупилась в веках, и теперь она равно сдирает до крови, и кожу Лжи, и кожу Правды, обессмысливая и то и другое), в мельком упомянутом в конце повести, поле Хацельдама. Знакомые с легендой Евангельской, узнают в ней то самое «поле крови», которое купил на свои кровавые деньги — Иуда.
В повести, это «поле крови» — особая тропинка сюжета: любовная. Куда же без любви? Дело в том, что наш рассказчик, влюбился на балу в одну чудесную смуглую девушку: Викторину. Он не знал кто она. И лишь когда узнал.. ужаснулся. Она — внебрачная дочка того самого друга Проспера, который убил старика в Красной гостинице. Именно он всё это время нервничал, слушая рассказ Германа о кошмаре в гостинице много лет назад. Какова новая моральная дилемма, связанная уже с Викториной и её кровавым наследством, читатель догадается уже сам. Что выше — любовь, мысль, совесть, жизнь? И что есть даже самый прекрасный храм, без живой любви? — Груда камней.
Что есть грех и преступник? Для морали и толпы — смрад преступления тянется за преступником, как хвост кометы. И толпа будет чураться убийцы и насильника, даже в раю, не то что в аду. Я не шучу: искупление — это рай, просиявший в сердце. Представьте, что насильник и маньяк — раскаялся и стал другим. Сможете ли вы его обнять и заплакать вместе с ним? Мораль — и большинство «добродетельных» будут чураться его. А если чудовище станет добрым и осознает свой грех и переродится? Сможем ли мы поцеловать его так же невинно и легко, словно прошло уже 1000 лет и мы целуем другого человека, не мужчину, а милую девушку, и не во Франции, а в России, или в Японии? В конце рецензии, для гурманов и лунатиков чтения, приведу (за руку) одну интересную мысль, на которую быть может обратил внимание Достоевский, когда в конце ПиН описывал своих мистических трихин, в сне Раскольникова, которые вселялись в тела людей.
Отец Викторины (убийца), мучился от своего преступления. У него были приступы и ему казалось, что ему в голову лезут — животные. Прелестная мысль, не так ли? Словно голова — ковчег, и звериная природа человека лезет в голову и разрывает её, выдавливая человека. Представляете, как дивно с художественной точки зрения смотрелась бы такая картина: Ноев Ковчег швыряет по волнам Айвазовского, он дал течь (ковчег, не Айвазовский) и семью Ноя, последних людей — выбросило за борт. Всё, людей больше нет.
И лишь по волнам тьмы, в лунном свете, как ангел пробившемся из-за туч, носится как Летучий Голландец, чудесный ковчег, островок Эдема, без людей.. а значит, без возможности грехопадения и ада. И ещё один штришок для гурманов чтения. Отец Викторины, всем говорит, что эти приступы с ним, случаются из-за.. того, что он в юности упал в лодке и щепка впилась ему в мозг. Как по мне — изумительно тонкий и изящно закольцованный мотив (понятно, что 90% читателей пройдут мимо этого), той самой лодки через Стикс, на которой приехал под ночь, в ту Красную гостиницу, тот самый старик с мешком сокровищ. Ментально — отец Викторины, всю жизнь как бы прожил на этой «лодке» на реке Стикс, не покидая её ни на миг.
58 понравилось
