Приключения Оги Марча

Всегда можно найти подходящего человека.

Одни защищают и отстаивают то, что видят вокруг, другие - то, что хотят увидеть.

- Ну а что мне было делать, Мэнни? Я же любил ее! - А разве любовь должна быть обязательно гибельной и вконец извести человека? В таком случае - на кой она нужна?

Я не спорил, и он, по всей вероятности, думал, будто убедил меня, - всегдашняя ошибка моих собеседников.

Не надо обольщаться. Но чей удар послал тебя в нокдаун — тоже важно.

Ведь подлинное величие и подлинный успех страшны — им не смеешь взглянуть в глаза. Предпочтешь все сокрушить, перевернуть с ног на голову, переиначить, перемешать и запутать. Нет желания неодолимей и искренней, чем все перемешать и запутать, и каждый по-своему дает этим выход разочарованию, словно хочет доказать, что только нечистые помыслы путаников могут победить и победят.

Одно слово — женщины. Они все-таки лучше, в них есть что - то настоящее, земное. Они ближе к природе. Поневоле. И естественного в них больше, и груди есть. И кровь свою они каждый месяц льют, и это им на пользу. А мужчины — они и созданы как пустышки!

С легкостью или никак!

- Бедный Оливер.

• Он подонок.
• Может быть. Но вообще, чисто по-человечески…
• Ну, если по-человечески… - задумчиво протянул Моултон. И, словно стряхнув с себя что-то, добавил: - Похоже, что и чисто по-человечески он подонок.

...мы, люди, привыкли верить, что во всем есть своя польза и выгода — даже в ужасной грязи, отбросах и отраве побочных продуктов...,

Не зная твоей специальности, люди не представляют, что тебе предложить, а это может быть опасно. <...> Даже когда ты в простое, нужно знать, чего ждешь от будущего, и в чем-то специализироваться.

Она забыла имя Джорджа, и это меня испугало; да, испугало, пока я не вспомнил, какой малый срок по сравнению с остальной жизнью она провела с нами и сколько рукавов и заводей осталось позади, в старом варикозном русле.

У людей все гораздо сложнее, их судьбы не линия, проведенная на земле, а след от бороны со множеством борозд.

Бог может спасти всех, а люди только некоторых.

Строгость воспитания в немецких семьях трудно вообразить.

Как всегда с незнакомыми людьми, я вел себя так, словно все прекрасно понимаю; мне казалось, что в решающий момент такое поведение самое достойное.

Не могу сказать, чтобы он очень сочувствовал больному, но его посещения были уже тем неплохи, что доказывали: он знает, где расположено сердце.

Вся в морщинах, как старый бумажный пакет, она была тираном, жестоким и коварным, когтистым старым хищником большевистского толка;