Inkspell

Певец по свету бродит,
Уж так заведено —
Звучит из всех мелодий
Прощание одно.
Любимая, не знаю,
Увижусь ли с тобой.
Смерть розы обрывает
Тяжелою рукой.
Элимар фон Монстерберг. Шпильман

Идея пока только брезжила, плавала и мерцала в сознании, как мыльный пузырь, и Лира не решалась даже ухватиться за нее, опасаясь, что она лопнет. Но состояние это было для нее уже привычным: пока что она удовлетворилась этим мерцанием, отвернулась от него, стала думать о другом.
Филип Пулман. Северное Сияние[4]

— Спасибо, — сказала Люси, открыла коробок и достала оттуда спичку. — Внимание! — крикнула она, и ее голос подхватило гулкое эхо. — Внимание! Прощайте навсегда, дурные воспоминания!
Филип Ридли. Дакота Пинк

Он был упрям, как мул, хитер, как обезьяна, и проворен, как заяц.
Луи Перго. Война пуговиц

— Что такое? — спросил Леопард. — Здесь так ужасно темно и при этом так много светлых пятен?
Р. Киплинг. Как Леопард стал пятнистым[2]

Строка за строкой,
Моя собственная пустыня.
Строка за строкой,
Мой рай.
Мария Луиза Кашниц. Стихотворение

История, которая при каждом повторении предстает в новом одеянии, — что может быть лучше? История, которая растет и покрывается почками, словно живая! А взгляните на те, что затиснуты между книжных страниц! Конечно, они, может быть, живут дольше, но ведь дыхание приходит к ним лишь тогда, когда кто-нибудь открывает книгу. Это звук, запертый в тюрьме переплета, и лишь человеческий голос пробуждает его к настоящей жизни!

Книжные полки сгибаются, вырастая до потолка,
Под тяжестью тысяч спящих душ,
Молчащих, исполненных надежды.
Всякий раз, открывая книгу,
Я пробуждаю одну из душ.

Ши Хуань. Книги

Ты никогда не выходил обратно таким же, как вошел.

Фрэнсис Спаффорд. Ребенок, который построил книги.

А иногда в старой книге
Что-то подчеркнуто темным.
Тут ты была однажды.
Куда же ты скрылась?

Райнер Мария Рильке. Импровизации зимой на Капри.

Многие актеры просили его смастерить для них холщовый смех или плач.

-Я упражняюсь во вспоминании, Наин, - сказал я. - В письме, чтении и вспоминании.

Вещи спят и ждут лишь слова,
в каждой - песня взаперти.
(Йозеф фон Эйхендорф, "Волшебная палочка")

Все слова написаны одними и теми же чернилами. Fleur (цветок) и peur (страх) почти не отличаются друг от друга.
И я могу написать sang (кровь) по всей странице,
Снизу доверху. На ней не появится пятен,
А у меня - ран.
(Филипп Жаккотте, "Parlet")

"Знаешь что, Фенолио? - решил он. - Чушь это все! Как ты мог ее выдумать? Конечно, она была всегда, задолго до твоих слов. Ты был в заблуждении все это время. Конечно, они существовали и без тебя - Сажерук и Каприкорн, Баста и Роксана, Минерва, Виоланта, Змееглав...Ты просто записал их историю, но она им не понравилась, и теперь они сочиняют свою..."

Самое страшное - книги! Все они были вытащены со своих мест и громоздились стопками на полу среди грязных кофейных чашек и на подоконниках. Некоторые валялись раскрытым переплетом кверху! У Элинор не было сил на это смотреть. Неужели эта скотина не знает, что у книг от такого положения ломается позвоночник?

Законы моего искусства постичь трудно, но поверь, больше меня о них никто не знает.

Но когда же кто-нибудь из вас, поэтов, найдет слова, открывающие дверь, сквозь которую уводит нас смерть?

Я знаю на собственном опыте, что ни в этом, ни в любом другом мире нет большей боли, чем смерть собственного ребенка.