В поисках утраченного времени. В 2 томах. Том 1

Первые 250 страниц из 500 – просто ад адский, на котором я постоянно засыпала. Хотя эта часть текста и не лишена своих изюминок: герой рассказывает о детстве, но акцент делает на образе тёти Леони, укладе жизни в Комбре и обрывочных воспоминаниях, связанных с запахами и вкусами тех лет.

Но когда после смерти людей, после разрушения вещей ничего не остается из минувшего, — тогда одни только запах и вкус, более хрупкие, но и более живучие, менее вещественные, более стойкие, более верные, еще долго, как души, живут в развалинах всего остального и напоминают о себе, ждут, надеются и неутомимо несут в своих почти неощутимых капельках огромную конструкцию воспоминанья.

Так проходила жизнь моей тети Леони, всегда одинаковая, в сладостном однообразии, которое сама она с притворным пренебрежением и глубоко запрятанной нежностью называла «мое прозябание».

«Бедненький мой боярышничек, — говорил я сквозь слезы. — Ты-то не хотел меня огорчить, ты-то не заставлял меня уезжать. Ты-то мне никогда ничего плохого не делал! Вот я тебя и буду всегда любить». И, утирая слезы, я обещал боярышнику, что, когда вырасту большой, не стану жить так бессмысленно, как другие взрослые, и даже в Париже в начале весны, вместо того чтобы ходить по гостям и слушать глупости, буду уезжать в деревню смотреть на первые цветы боярышника.

Например, часто мне хотелось вновь увидеть кого-нибудь, но я не понимал, что этот человек просто напоминает мне о боярышниковой изгороди, — что-то понуждало меня верить и притворяться, что я верю во внезапный прилив симпатии, хотя было это простой тягой к знакомым местам.

Обычно я такое очень люблю, но в исполнении Пруста порой было настолько затянуто, что превращалось в простое нагромождение слов, в котором я теряла первоначальную мысль – возможно, и автор тоже. Попытка перейти этот Эверест с помощью озвучки успехом не увенчалась: в новом переводе Елены Баевской её просто нет. В общем, я грызла кактус.

Но во второй части романа Пруст меня очаровал. Когда герой гостил в поместье тёти Леони в Комбре, они гуляли по двум тропинкам – в сторону дома Сванна и в сторону дома Германтов. Истории болезненной любви сына Сванна, с которым был когда-то дружен отец героя, и посвящён почти весь остаток текста. Он написан в стиле Пруста – с глубоким погружением в рефлексию героя о своей жизни и чувствах к женщине. Ограниченной, не особо красивой, ведущей аморальный, по тем временам, образ жизни.

Покорила, в первую очередь, честность Сванна, который полностью отдавал себе отчёт в том, что из себя представляет Одетта, что лучше забыть о ней – и по каким причинам он не хочет этого делать. Обычно в таких сюжетах писатели используют приём «розовые очки» и объяснение на любой поступок «люблю – не могу». Действия тут, как и в первой части, кот наплакал – сплошная рефлексия. Но зато какая! В общем, в этот момент я простила Прусту всю неоднозначность первой части романа.

Кроме того, мне понравилось, как автор отзеркалил некоторые сцены на приёмах у Вердюренов со сценами на вечере в более высоком обществе, как автор показал мнимую исключительность их гостей, их стиля общения, их воспитания, подчеркнув тем самым одинаковость человеческой природы. Мне даже подумалось, что не зря Пруст вывел Сванна человеком на два лагеря, из-за чего ни один из них его полностью не принимал.

В третьей части у меня снова появились вопросы. Но она короткая. Мы возвращаемся к рассказчику из первой части. Только теперь он повествует о своей безответной любви к дочери Сванна.

В общем и целом, у меня есть претензии к стилю написания. Никуда они не делись. И это не только невнятность выражения мысли, хождение вокруг да около, вплетение в нагромождение слов странных метафор, за которыми теряется и красота, и смысл. Это и непонятное лицо, от которого ведётся повествования: первая и третья части, по всем признакам, написаны от первого лица, а вторая, похоже, от неопределённого третьего, иначе как рассказчик мог знать столько всего о личной жизни Сванна, его чувствах и мыслях? Но это неточно.

Однако мне очень понравилось, как автор создал образ героя, погрузил в его чувства и мысли, тонко подсветил лицемерие и тщеславие людей разного социального положения, показал красоту момента, связал чувственные впечатления с воспоминаниями и ощущением себя в настоящем.

Придётся продолжить знакомство с Прустом – очень уж заинтриговала и очаровала его неидеальная идеальность.

"Мы не сознаем, что мы счастливы. Нам всегда кажется, что мы несчастнее, чем на самом деле."

Есть такие книги, которые нужно читать в определенный период времени, которые являются не просто хорошей историей, а ключиком к познанию души. В самом начале было сложно проникнуться темпом книги, но читая ее еще больше, проникаешься таким размеренным темпом.

У автора безумно красивый слог, он тонко чувствует переплетения человеческой души, что только подкупает меня, как читателя. Это именно такая книга, которой нужно довериться, расслабиться и погрузиться в пучину души одного человека, а после того, как вынырнешь, оказывается можно получить ответы, которые тебя глубоко волнует.

Книга — загадка, которая очень психологична и подсвечивает темные уголки человеческого сердца. Я такого никогда не читала, поэтому меня книга впечатлила.

Больше всего мне понравилась часть про любовь Сванна и Одеттой, очень завлекло меня то, как автор закручивал эту линию. Буду ли я продолжать цикл? Буду, но точно мне нужно время, чтобы мысленно возвращаться к этой истории снова и снова.

"В моей памяти все еще живут — быть может, последние и обреченные на скорую гибель — образы того, что собой представлял Комбре во времена моего детства..."

Это удивительная и красивая книга. Я прочитала её второй раз, а познакомилась с ней в то время, когда переживала трудный период в жизни и мне нужно было такое произведение, которое положительно повлияло бы на мою психику, и нашла этот литературный шедевр. Восхитительные краски природы, глубина духовной жизни героев и многообразие человеческих отношений -- все это написано виртуозно и богатым языком.

"...и, однако, моя восторженность не упустила ни запаха боярышника, который облетал изгородь и скоро должен был уступить место запаху шиповника, ни мягких шагов по гравию дорожки, ни пузырька, вздувшегося на воде напротив речного растения и тут же лопнувшего, и ей удалось все это пронести сквозь столько лет, а между тем пролегавшие здесь дороги заглохли, умерли те, что по ним ходили, да умерла и сама память о тех, что по ним ходили".

Наши затянувшиеся отношения начались почти пятнадцать лет назад. Восторженная школьница выписывала витиеватые цитаты в тетрадь в клеточку, восхищалась стилем, но ничего не понимала в происходящем. Зато видела глубину и эмоциональность, которую не в состоянии разглядеть сейчас.
Сегодня Пруст похож на рефлексирующего подростка. Придумывание проблем на пустом месте, огромное количество слов не несущих абсолютно никакого смысла. И если первая часть еще оправдывается малолетством и заброшенностью героя. Он описывает от первого лица наблюдения за своим довольно унылым окружением. Лишенный равных собеседников и живущий в мире ночных поллюций, страдающий от эдипового комплекса и наделяющий довольно серых людей индивидуальностью достойной лучшего применения. Готова спорить, что каждый из нас, считавший себя в детстве особенным и не понятным родными если не писал, то явно испытывал всю эту многослойность и бессмысленность эмоций. В свои двенадцать я тоже начинала писать Большой Роман чтобы рассказать как мне безразлично то, что никто не в силах понять моего глубокого внутреннего мира.
Однако вторая часть романа рассказывает нам о любовных страданиях вполне взрослого мужчины. Из первой части мы уже знаем, что его выбор спутницы жизни недостоин его положения в обществе. Но ее дальнейшее описание показывает нам не столько порочную женщину, сколько напрочь лишенную достоинств. Возможно я слишком злобная или циничная, но двухсотстраничный рассказ о плутоватом мужчине, влюбленном в дорогую шлюху - довольно унылое зрелище. И если сперва было стыдно копаться в его детских переживаниях, то дальше стало стыдно за то, что подобная литература считается образцом стиля и классикой литературы.
Весь этот роман является размазыванием соплей, облаченным в фильдеперсовый стиль. Лишенный интриги и сюжетной составляющей. С героями, которые повторяют черты друг друга и очень любят пялиться в одну точку.

Только после прочтения всего второго тома становится понятно, что переводчик перемудрила с названием, ибо как раз "девушки в цвету" соответствуют мысли автора, когда описывает превосходство юных особ по сравнению со зрелыми женщинами:
...

Первое впечатление от книги - ощущение присутствия на бесконечном обеде, продлившимся с мая по октябрь, так как на чтение ушло полгода. Началось все с приглашения семьей Рассказчика в гости важного господина де Норпуа, манипулятора, двуличного типа, сплетника, довольно мерзко для взрослого человека обошедшегося с наивным юнцом. И стихотворение в прозе его раскритиковал, и над тягой к семейству Сванов насмеялся. Далее следует череда чаепитий, обедов и приемов сначала у Жильберты, совсем забытой в Бальбеке, а после уже у самой госпожи Сван. Благо, в курортном городке у юноши нашлись более интересные занятия.

В первой части романа Рассказчик предстает как отражение господина Свана. И тот, и другой тяготеют к искусству, тонко в нем разбираются и рассматривают мир через живописные полотна. Сначала их цепляет изображение, затем возникает желание воочию увидеть запечатленные на нем красоты. Оба прожигают жизнь зря, поддавшись страстям и увлекшись светскими визитами, влюбляются в неподходящих женщин, коим посвящают все время, не имея воли заставить себя заняться чем-то серьезным и полезным. Влюбленностью в Жильберту герой скрывает неосознанное влечение к госпоже Сван, отсюда и тяга подражать ей в англицизмах, визитных карточках, желании дарить цветы. Будь Жильберта дочерью отцовского сослуживца, то вряд ли заинтересовала Рассказчика.

В возрасте юноши довольно трудно разобраться, хотя видна его инфантильность для своих лет. В играх с Жильбертой на Елисейских полях мальчику в районе 11-13 лет. В период ухаживаний за Жильбертой ему примерно 15-16 лет. В Бальбеке в районе 17-19 навскидку, ведь служащему в армии Сен-Лу немногим больше.

Отношение к семье героя и ему самому меняется. Если в первом томе возмущала черствость отца и запрет на "телячьи нежности", то во следующей части видны истоки отцовского поведения и его беспомощность по отношению к избалованному женской частью семьи сыном. В буржуазной семье молодому человеку принято служить в учреждении, осваивать какое-то занятие. Рассказчик же, прикрываясь желанием стать писателем (сочинив при это только маленький отрывок на лоне природы), постепенно превращается в светского льва, утонченного бездельника, спящего до обеда, прохлаждающегося все лето на курорте. Родители хотя и недовольны, но ведут себя либерально, разрешая проводить все время у госпожи Сван, и терпя его якобы творческий кризис.

Герой теперь предстает хотя и чувствительным юношей, но инфантильным, наивно-глуповатым и крайне эгоистичным, рассматривая девушек как средство наслаждения, не видя в них отдельных, самостоятельных личностей. Даже с бабушкой парень ведет себя как капризный пятилетка. Обидно было за Сен-Лу и его искреннее дружеское чувство. Рассказчик же не навестил приятеляв казарме, хотя сам мечтал о сближении с Сен-Лу. Отдельная история по отношению к девушкам, когда героя все равно с кем "замутить", а уж поведение по отношению к Альбертине в гостинице достойно всяческого порицания, когда юноша вообразил себе невесть что и готов был овладеть девушкой, не замечая ее реакции. Вообще, очень жаль юных барышень, выращенных родителями в контроле и неведении относительно интимной жизни, рискующих подхватить ЗППП в первую брачную ночь от мужа, до этого обошедшего все столичные бордели и крутившего романы с сомнительными дамами.

В тексте как будто два рассказчика. Один, глуповатый юнец, передает сиюминутные эмоции и желания. Второй, умудренный жизнью, вспоминает о прошлом, плетет кружева философских размышлений о природе памяти, оценивая людей и события более здраво, в частности, объясняя самому себе, почему выбрал не Андре, а Альбертину, хотя читателям кажется, что герою подошла бы именно первая девушка.

Автор нас готовит к делу Дрейфуса, шажками показывая антисемитизм тогдашнего общества и предрассудки насчет особенностей поведения еврейских семейств (см. папаша Блока и его сестры).

Приятных персонажей немного. К ним отнесу бабушку с ее любовью и заботой по отношению к внуку, славного парня Сен-Лу, мудрого художника Эльсира.

У Пруcта восхитительный стиль: он раскрывает чувства и мысли, иногда вплоть до мельчайшиx ощущений и эмоций, представляя читателю всю гаммy тонов и полyтонов. Глубина и полнота чувств важнее cобытийности сюжeта. Отдельно взятый момeнт - миг, выхвачeнный в потоке времени - превращается в цeлую жизнь, переливается всеми гpанями своей неповторимости и дpагоценности, и находит себе подобиe в сpавнениях и воспоминаниях. Читать Пpуста - настоящее эстетическоe yдовольствие.

Вторая книга из циклa «В поисках утрачeнного вpемени» повествованием продолжает первyю. Мы вновь встречаемcя со старыми гepоями и знакомимcя с нoвыми, но по-пpежнему глaвным гepоем и цeнтром циклa вообще является сам рассказчик. Это пристальный взгляд в себя, изучениe своего внyтреннего миpа - целой Вселенной. Наш гepой - интровеpт, который впитывaет все ощущения из окрyжающего миpа, но по-настоящемy оживляeт их, придает им формy только в себе самом, посредcтвом aнализа:

«Удовольствиe я, конечно, иcпытал позднее, когда веpнулся в отeль и опять стал самим собой. Удовольcтвия — это все равно что фотогрaфии. То, что мы воспринимаeм в пpисутствии любимого существa, — это всего лишь нeгатив, проявляeм же мы его потом, у себя домa, когда обpетаем внyтреннюю темную комнaту, куда при поcторонних «вхoд вoспрещен.»

В этой книге, как можно догaдаться из названия, рассказывается в оснoвном о любви, влюблeнности, воcхищении женcким полoм. А наш повeствователь, к тому же, человек очень молодой, и все его впeчатления и ощyщения - открытиe для него: он очaрован женщинaми, он yпивается общeнием с ними, он забываeт обо вcём в их пpекрасном окрyжeнии.

«… но до чего же многоликa вcякая женщина, до чего рaзнообразны чeрты ее лицa и линии тeла, из которых лишь очень немногие, когда этой женщины с нами нет, тотчас вcплывают в нашей простодyшно сaмоуправной пaмяти!»

«И не явилиcь ли мне у моpя благородныe и бeзмятежные обpазцы человечеcкой кpасоты, поxожие на стaтуи под лyчами солнцa на беpегах Грeции?»

самонадеянно начатое мною в феврале чтение в электронном формате потерпело полное фиаско: после апрельского и нешуточного упоминания моего приятеля о эпизоде с шарлюсом я поняла, что не помню его появления, не то что каких-то поползновений (точнее, вытаращенных глаз) в сторону рассказчика. хорошо осознавать свои ошибки.

как верно отметила одна из читательниц пруста, во втором томе желания рассказчика (оставим его без имени) исполняются: родители наконец отпустили его в театр (его туда долгое время не пускали, потому что он мальчик болезненный, а театры того времени были не то чтобы благоприятно оборудованы для ребенка), но рассказчик, словно бальзаковский люсьен де рюбампре, недоуменно глядящий на сцену и слабую игру корали, остается равнодушным игрой бермы; он становится писателем с легкой руки норпуа и отцовского кивка, правда, дружба с ослепительным блондином сен-лу отвлекает его от работы, из-за чего рассказчик на прекрасные две страницы рассуждает о дружбе и одиночестве;  школьный товарищ блок знакомит его с миром физических наслаждений, отведя в бордель; он лично знакомится с берготом и даже сидит с ним за одним столом, слушая его монологи, но здесь же наступает разочарование: это во многом закономерно для еще молодого рассказчика, который не знает меры - или культивирование, или разочарование, третьего не дано; с его первой любовью, жильбертой, с которой в первом томе он лишь виделся на елисейских полях, отныне он проводит немало времени, но все не знает, как к ней подступиться со своей любовью, но кончается все это так быстро и нелепо, что выглядит убедительно и реалистично - он разом решает перестать любить жильберту, словно надоедливое чувство можно вырвать из сердца, как зуб; наконец, свершается во многом судьбоносная и такая неизбежная поездка в бальбек, где он встречает девушек в самом расцвете жизненных сил, и, конечно, он жаждет любви.

прав м.к. мамардашвили: рассказчик любит заочно, в своем сознании он уже прокрутил весь любовный сценарий, да так умело, что и une jeune fille (или, как чудесно пишет пруст, fillette), кажется, ему уже не нужна. и, подобно сванну, он начинает смотреть на девушек, как на картины. если сванну одетта напоминает сепфору с фрески боттичелли, то у марселя возникает образ девушки с "идолопоклонством" джотто. рассказчик во всех смыслах стремится du côté de chez swann, хотя это и не делает его полной копией сванна.

встреча с этими девушками, а в особенности с альбертиной, была неизбежна. рассказчик еще в первой части второго тома мельком упоминает ее, а автор и вовсе безжалостно для многих то там, то здесь роняет спойлеры к последующим томам, далеко забегая вперед:

по сути, то многое, что так волновало рассказчика: поцелуй матери, сванн, писатель бергот, даже жильберта - все отходит на второй план в бальбеке. даже не в бальбеке, а уже в поезде, когда герой говорит:

упоминание о достоевском не могло не оставить равнодушной, и чудесно, что под рукой оказались комментарии эжена николя (eugène nicole), который отсылает к тетрадям пруста 1915 года, где литературные вкусы бергота определены так (далее мой перевод):

далее бергот, зная о своем таланте, утешает себя мыслью, что то, что он пишет, 'не бесполезно для его страны'. аллюзия на анатоля франса (в особенности в отношении бергота к достоевскому) бесспорна. напротив, упомянутые писатели (вместе с джордж элиот, которую, к слову будет сказано, переводит с английского андре - яркая характеристика героини, это делает ее чуть ли не прекрасной в глазах пруста) высоко почитаемы прустом. интерес к достоевскому возник у него поздно, потому и отразился в последних томах цикла, в особенности в 'беглянке'. еще подробнее о достоевском через призму пруста можно прочесть в его короткой статье 'достоевский', где он особенно выделяет... 'идиота'!

в связи с приведенной цитатой примечательны, как мне кажется, два момента: во-первых, постепенное обретение рассказчиком своего 'пути', отхода от взглядов бергота. если в конце первого тома он страдает от того, что не может видеть актрису берма во многом потому, что им восторгается его кумир бергот, то здесь он формирует свой независимый от бергота взгляд на русского писателя; во-вторых, русскоязычному читателю может показаться странным (мне, например) сравнение не то чтобы гениальной женщины мадам де севинье, чьи письма к дочери оказались волею случая достоянием общественности... с самим достоевским!.. но для рассказчика, чье мировоззрение сформировалось не без ее влияния, это только похвала достоевскому.

так герой, отходя от влияния бергота, и не подозревает, что может повторить путь сванна.

об оригинале и переводе федорова

мастерское владение языком автором ни для кого не секрет, однако стоит обратить внимание не только на plus-que-parfait du subjonctif (уже тогда практически не употреблявшийся), но и на времена, которые использует в романе пруст:

как чудесно пруст употребляет passé simple (прошедшее литературное время, не имеющее отношения к настоящему) когда приводит свои излюбленные распространенные сравнения, не имеющие отношения ни к герою, ни к происходящей ситуации: это лишь пример, но позволяющий куда более полно понять героя.

эпизод (ближе к финалу), когда андре зовет альбертину. у пруста:

обращаю внимание на слово 'идиотка'. безусловно, покровительственно-обходительная и вообще чуткая с альбертиной андре прозвучит по-русски грубо, потому федоров решил поступить следующим образом, даже сумев интересно обыграть простое 'voyons' ( досл.:'посмотрим'), как 'ну-ну':

пример с уже упоминавшимися рассуждениями рассказчика о дружбе:

федоров несправедливо смягчает тон рассказчика, который прямо называет хорошего друга редкой вещью и подчеркивает, осмелюсь сказать, авторскую иронию над рассказчиком: то ему стыдно перед сен-лу, он думает, что он плохой друг для него, то раздражается, что сен-лу своими разговорами отбирает у него драгоценное время, которое он с удовольствием и, главное, в одиночестве потратил бы на свое произведение. то сен-лу замечательный друг-редкая вещь, то помеха. комичность и неумелость главного героя разглядеть сложно, поскольку мы все видим и слышим его глазами, именно поэтому хотя бы этим хороша экранизация от 2011 года, где на рассказчика мы можем посмотреть на стороны и даже услышать (поскольку непосредственно "слышим" мы его редко, в основном читаем его рассуждения).

но, безусловно, даже один из лучших переводческих подвигов а.ф. любимова не в силах передать всё богатство оттенков, что вкладывает пруст в часто повторяющемся и так любимом им слове 'une tendresse' , верно переводимое федоровым как 'нежность' и 'привязанность', но из-за синонимов пройденное незамеченным в переводе. в конце концов, в переводе пропадает весь ум и вся феноменальная память шарлюса - пусть человека сомнительных наклонностей и интересов, как могут подумать некоторые, но безусловного знатока литературы, цитирующего наизусть мадам де севинье и лафонтена, что, увы, даже не сопровождается ничьими комментариями!..

многое обойдено невольным молчанием: и отношение рассказчика к бабушке, и почему так важны вытаращенные глаза шарлюса, и дело дрейфуса, и мастерская эльстира, и потаенное желание сванна, и очередной скелет в шкафу одетты; но это не значит, что это отнюдь не важно, -  это значит, что поиски утраченного времени все еще продолжатся.

Вот она - та самая классика, которая отбивает у меня желание читать подобное на пару месяцев, а то и пару лет! Скучнейшее, затянутое, бессюжетное повествование! Такое можно посоветовать, пожалуй, только мужчинам, не познавшим любви материнства, что вымещается на их детях, ввиде строго воспитания или же, не познавшим любви вообще, и ищущим её в элитных тусовках. Но в этих многочасовых пространных скитаниях по мыслям и чувствах героев, сложно будет уловить общий посыл, если он вообще был! Может это просто всё, что я смогла "выдавить" из этой книги. По прошествии ста страниц, вдруг останавливаешься и задаешься вопросом: а что собственно за это время произошло... Ответ: ни-че-го, ты всё ещё в этой же комнате, с этим же героями, в жизни которых прошли две минуты, о которых ты читаешь, уже битый час! Дурацкая привычка: всё дочитывать!

Я, конечно, вслед за первым издателем Пруста Бернаром Грассе не скажу, что "читать это невозможно", но малые дозы гораздо лучше способствовали восприятию. Подобные тексты, насыщенные чем угодно, но только не сюжетом, очень любят сбиваться в невнятный ком, если заглатывать их бездумно и не жуя. Поэтому я даже не пыталась ускорить чтение, за что временами была щедро одарена прелестью бездонных прустовских словоизлияний.

"В сторону Сванна" для меня оказался главным образом о памяти и о влюбленности. Влюбленность в память. Память о влюбленности. Детские воспоминания, которые еще более своенравны и непредсказуемы, чем воспоминания, формирующиеся у взрослого человека. Но как мастерски Пруст создает это ощущение детства с его переживаниями, страстными увлечениями, неизбывными горестями и тайным счастьем. Удивительно, как из булавочного укола мельчайшей детали вырастает пышный цветок воспоминания, которое множится ассоциациями и связями, кажется, до бесконечности, но все-таки истощается и компактно укладывается обратно в крохотную ячейку памяти, откуда будет извлечено неизвестно когда еще, по какому требованию, чьей нечаянной волей.

В общем, это был интересный, хотя местами несколько утомительный опыт. Очень хотелось бы объявить 2018-й годом "поисков утраченного времени" и прочитать всю семитомную эпопею. Воображаю, в состояние какого катарсиса я впала бы, закрыв последнюю страницу последней книги. Но что-то я боюсь в последнее время таких планов, потому как они с пугающим постоянством летят к чертям. Так что пока так.

Детство моё прошло не в квартире, а в доме. У нас был виноградник, курятник, баня. Я очень чётко помню множество запахов из тех времён. Пол в бане, покрытый плиткой и смазанный, по-видимому, цементом, издавал запах сырости. Однажды я встретила этот запах в центре Москвы на стройке. Затем я специально выбирала маршруты, чтобы ходить там и, чувствуя далёкий запах сырости, переноситься в детство. Ностальгическое настроение становилось причиной моих светлых улыбок. Я с радостью рассказала о таком поистине прустовском открытии товарищу. Но он, недоумевая, ответил: "Странно, что у вас в бане пахло плесенью". Я смутилась, моё ностальгическое настроение вмиг улетучилось. Ведь в самом деле, как можно любить этот запах? Тогда я просто не дочитала книгу до фразы, которая написана словно бы обо мне и которая показывает, что я не одинока в своей странности:

Как кто-то из рецензентов заметил, всё становится какое-то прустовское. И действительно, жизнь творит что-то невероятное. Мне нравится писать, складывать фразы как мозаику, но я боюсь писать плохо, поэтому почти не пишу; от того что не пишу, страдаю. Отмахиваюсь, говорю себе, что это всё глупости. И вот Марсель познакомился с маркизом де Норпуа, а я с маркизом из своего века, и

На этом невероятности не закончились. Мне снились мои параллельные жизни, в которых рядом не те, или те, но не в то время. Марсель тоже существовал в двух мирах, и ему недоставало решимости сделать шаг по направлению к новому. Он хватался за Жильберту, испытывая почти мазохисткое удовольствие в том, чтобы любить её. Мысль о параллельной жизни, в которой из-за старой любви отказываются от новой, — стала для меня самой волнующей в романе.

Впрочем, вся жизнь для Марселя — мучение. Он неоднократно пишет о том, что счастье не даётся ему, или даётся лишь только тогда, когда это счастье уже не имеет прежней ценности. Полагаю, Марсель не позволял себе быть счастливым исключительно и только лишь по причине своей меланхоличной природы, а не потому что счастье недостижимо, непостижимо и неуловимо. Я была такой в детстве. А сейчас считаю, что счастливой быть просто.

Чем взрослее Марсель, тем он мне неприятнее. Он видится ипохондриком, нытиком, тряпкой с чрезвычайно завышенным чувством собственной значимости. Мне совершенно непонятно, почему Жильберта должна первая писать ему, ждать его, если никаким своим действием она не дала повода думать, что сколько-нибудь в него влюблена. Они дружили, она со всеми была мила и приветлива, но не более. Так почему же он чувствовал себя несчастным, отвергнутым, одиноким? Чего хотел и ждал? Кого хотел наказать своим внезапным исчезновением?

И потом, много времени спустя, "тактика" героя остаётся неизменной. Марсель ни одним своим движением не приблизил знакомство с Альбертиной, а сама жизнь, словно устав ждать от него каких-либо действий, вывела его к ней. Этот момент и предсказуем и смешон, но в то же время мил и почему-то мне близок. Марсель искал случайных встреч со стайкой девушек и отказывался пойти в гости к художнику, знакомство с которым весьма благоприятно сказалось бы на его воспитании. Лишь сдавшись под натиском бабушки и пойдя наконец к нему, он сумел узнать о девушках и об Альбертине больше. Интересно, что Эльстир, который был весьма смешон в первой части, во второй — послужил двигателем сюжета. Себя за ошибки прошлого он не винит и рассуждает следующим образом:

Поймала себя на мысли, что большинство героев романа в общем-то отвратительны — сам Марсель, его друзья и девушки, свет и полусвет. Разве что бабушка, с её искренней заботой, а где-то кокетством, кажется настоящей и очень приятной. Бабушка — очень дорогой человек для Марселя, пожалуй, самый близкий. Она занимается его культурным воспитанием и физическим здоровьем. Она всегда рядом. И то как Марсель относится к бабушке раскрывает его характер в достаточной степени, чтобы сказать, что он ещё и эгоист.

А отношение Марселя к девушкам вообще, злит меня неимоверно. Сначала он не мог отделить девушек в стайке друг от друга, потом выбрать, какая ему нравится, затем делал вид, что отдал предпочтение одной, но влюбился совершенно в другую. Потом напугал своей любвеобильностью ту, в которую влюбился, так что ей пришлось звать на помощь. Он же удивился тому, что Альбертина не приняла его с распростертыми объятиями. И как это она могла, находясь больная в постели, не обрадоваться такому золотому мальчику? Дальнейший разговор повергает меня в ужас.

Дальше Марсель упал в моих глазах еще ниже, хотя казалось бы, уже и некуда.

Сам герой объясняет это тем, что

Зачастую чтение Пруста — тяжкий труд, и прочтение даже одной страницы становится подвигом, но люблю я его всё-таки не за это. Мне нравится находить подтексты, изучать себя, задавать в пустоту вопросы. Как часто мы в несчастной любви ищем причину в себе, в то время как в жизни объекта наших желаний происходит столько всего, чего мы не в силах никогда изменить? Мы с завидным упорством хотим подчинить себе всё, даже чужие чувства.

Я навыписывала себе кучу фраз, которые не расскажут о сюжете, не раскроют героев, и не знаю теперь, что с ними делать. Просто меня маленько штырит.

Как же хочется порою, чтобы новое было по-настоящему новым, а не старым с новым названием! Сколько обещаний и надежд, озвученных в новогоднюю ночь, бесследно исчезают, едва только жизнь входит в привычное русло! Пруст вот тоже озадачен.

Неоднозначный момент, который я не смогла оставить без внимания — отношения Робера Сен-Лу с "актёркой". И семью можно понять, и никак нельзя отрицать тот факт, что в любви формируется личность. И чем мучительнее любовь, тем больше плодов она даёт в духовном плане. Выписывать можно много про то, как Сен-Лу изменился.

Если читать все книги эпопеи подряд, можно сойти с ума, точно вам говорю. Я пока ещё легко отделалась, просто растеряв способность связно рассуждать. Не скажу, что я в проигрыше, ведь помимо вышеизложенного, мне был дан ответ, зачем Сван женился на женщине, которая ему даже не нравилась. Но этот секрет я вам не открою. Читайте Пруста, друзья!