Ничего кроме надежды

Часто продолжение цикла оказывается хуже первых книг, автор надрывается, высасывает из пальца приключения героев, чтобы сделать книгу еще увлекательнее, пытается нагромоздить еще более невероятных происшествий, как следствие, книга, наоборот, начинает сильно проигрывать. Совсем другой вариант получился в этой тетралогии. Книги сильно разделены по годам выхода (не знаю, писал ли их и автор с таким же перерывом, или просто публиковал позже, мне кажется, что именно писал). В последней книге уже никакая цензура не могла его ограничить, и автор стал говорить, говорить смело, говорить с учетом прожитого, прочитанного, изученных материалов. То, на что раньше и намекнуть боялся, теперь звучит в книге открытым текстом. И здесь надо отметить свои плюсы. Некоторые авторы теряли голову от вседозволенности, эта же книга получилась такой же выдержанной, как и предыдущие. Автор стал больше времени уделять общим отступлениям, размышлениям, но при этом они не звучат диссонансом, он не забыл своих героев, и даже нет впечатления, что автор их эксплуатирует. Хотя некоторые фигуры явно были введены для иллюстрации тех или иных вариантов развития событий, но они органично вписаны в повествование.
Гласность же позволила автору поднять такое количество ранее незатронутых тем, что я даже боюсь забыть какие-то из них упомянуть в рецензии, либо не хватит времени, либо просто не всплывут в памяти (хотя даже набросала примерный план, чтобы не сбиться). И первое здесь - упоминание о терроре. Раньше он избегал подобных упоминаний, сейчас же машинистка смело упоминает, что ее "внезапно потеряла родителей еще до войны" означает не автокатастрофу (хотя тогда они не были так распространены) или аварию на производстве, а именно их арест. А потом мы поближе познакомимся и с проработкой депортированных советских граждан, нет, в нашем случае, речь пойдет не о советском, а просто о русском человеке, но общий смысл сохраняется.
Вот, вспомнила о Болховитинове, и сразу на ум пришла тема, которая потерялась в первоначальном плане. Автор старается показать разницу мышления эмигранта (хотя и второго поколения) и власовца, причем не того, который одел чужую форму только из-за еды и страха лагеря, а идейного, который хотел таким образом воевать с Советами. Автор старается здесь провести четкую черту, понимая тех, кому Советы оказались совсем не в радость, он все же не поощряет и тех, кто из-за этого взял в руки оружие и пошел с ним против своих же сограждан.
Обратила я и внимание на речи Дежнева, когда он резко и сурово осуждал мать, оставившую своего ребенка в блокадном Ленинграде. Несколько после этого, словами другого героя автор заметил, что Дежнев - неплохой парень, а если местами и мыслит не совсем правильно, то постепенно образумится, все придет в норму. Мне стало интересно, как же считал сам автор, приписывал ли он эти слова только горячему Дежневу, или сам его устами говорил о том, что женщине на войне не место, тем более, с оружием в руках. Он обвинял женщин-снайперов, что нельзя женщинам стрелять в других людей (объясняя это именно тем, что подобное уродует безвозвратно душу самих женщин). Медсестер на фронте допускал, хотя и предлагал задуматься, почему у немцев санитарами служат мужчины, а у нас мужиков из-под огня пытаются вытащить девочки. Девушек же без профессии (которые устраивались машинистками и пр.) вообще не принимал, не считал нужным такую службу, по большему счету. Мать, у которой погим в Ленинграде годовалый ребенок, не перестает терзаться по этому поводу. Ей приходят в голову мысли, что будь она там, могла бы рабочей карточкой спасти ребенка, и свекров. Я повторяю, не знаю, мысли ли это автора, или же просто бесплодные, но понятные терзания матери. Мое мнение, что вряд ли она бы что-то этим изменила. Вполне возможно, что просто тоже умерла вместе с ними. Только ее совесть была бы чиста, она бы постаралась сделать все, что могла для ребенка. Но не считаю, что Дежнев вправе был так сурово обвинять ее. Тем более, что о возможном развитии событий она, разумеется, не знала, а просто оставляла ребенка бабушке с дедушкой (и не считаю, что в самом факте подобного оставления было какое-то преступление).
Отсюда мы плавно перейдем к самому голоду в Ленинграде. И тут уже автор, явно опираясь на фактические материалы, подскажет нам, что продовольствие в город направляли, но Жданов лично попросил Сталина этого не делать, должив, что город всем обеспечен и просто завален под завязку. Т.е., что в голоде были виноваты не столько немцы, сколько безголовые решения руководства. А уж что там ими в этотм момент двигало, желание выслужиться или что, дело десятое, их мотивы не разбирались. 
Напомнит автор и о других многочисленных военных ошибках. Например, об отсутствии эвакуации жителей. На примере Энска упомянет, что наступление на него не было внезапным, что заводы все успели эвакуировать за пару месяцев, а вот жителей эвакуировать просто не стали, чтобы не создавать паникерских настроений. Что также было запрещено отправлять в тыл семьи комсостава, служащих на границе. Объяснение этому автор приведет такое: чтобы злее были. Куда отчаяннее буду драться люди, семья которых не в глубоком тылу, а здесь, рядом, и они защищают (или уже мстят) непосредственно за нее. Этим же разжиганием национальной розни (именно национальной, а не против фашизма), объяснял он политически заказанные статьи журналистов, описывающие зверства в тылу. Причем говорит он не о тех, которых не было, а именно об аккуратно сфабрикованных письмах, выставлявших рядового солдата бездушным злодеем. Сюда же он относит и раздачу оружия медперсоналу. Удивительный момент, но немецкий медперсонал оружия не носил, поскольку не воевал. А наличие пистолета у медсестер, вызывало естественное озлобление у немцев, что и приводило к жестоким последствиям, которые потом описывались в газетах и приводили к буре ярости у русских солдат. Что провал в начале войны был не единственным неправильным решением Сталина, беды 42 года, захват немцами Кавказа, тоже были его стратегической ошибкой, неправильным выбором направления, в котором собирались ударить немцы, хотя все данные у него были. Что второй фронт раньше 43 года союзники и не собирались открывать, но Сталин перед всей страной сделал вид, что фронт обещали открыть еще в 42, и свалил на союзников все свои ошибки и потерянные территории. Упомянул автор и такой известный факт, что Сталин не подписал Женевскую конвенцию о военнопленных, поэтому наши солдаты не получали помощи от Красного креста, поэтому их условия содержания были гораздо хуже, чем у военнопленных других стран. Это должно было с одной стороны вызвать большую ненависть к немцам и страх попасть в плен, с другой стороны, Сталин опасался, чтобы содержание в плену не показалось русскому мужику более комфортным, чем жизнь у себя на родине. Добавлю сюда, уже не задерживаясь особо, и ухоженную землю не только Германии, но и Голландии, и других стран, где угнетаемые крестьяне живут вполне себе вольготно, как нашим освободителям и не снилось. Разумеется, что многие из советских людей лелеяли надежд попытаться зацепиться и остаться на Западе, но всех русских упорно старались выловить и интернировать. А странам, пытавшимся оставить у себя перебежчиков, грозили невозвращением домой их пленных.
При этом автор совершенно не пытается принизить ни любовь к своей стране, ни подвиг народа, ни громадные тяготы лишений и смертей за эти 4 года. Он лишь говорит, что правда об этой войне вряд ли будет когда-то нужна. Сначала ее замалчивали для подъема боевого духа. потом ее не захотят слышать следующие поколения, потому что предпочтут идеализировать отцов, павших в кровавой битве за Берлин, а не сознавать, что потерь могло бы быть в разы меньше, если бы Жуков с Коневым не делили славу, а СССР не билась с союзниками за кусок сладкого пирога.

Четвертая книга тетралогии - и до Победы рукой подать. Всего пара шагов осталась до счастливого финала, где мир, покой и тишина. И та же центробежная сила, которая неумолимо и стремительно разводила героев в первые годы войны, теперь влечет их навстречу друг другу. И кто бы мог подумать, что в четвертой книге тетралогии Слепухин ввернет такой сюжетный поворот, который безжалостно ударит тебя под дых. И кто бы мог подумать, что долгожданный мир вдруг покажется неожиданно горьким тем героям, которые приближали его, как могли...

В последней книге тетралогии Слепухин очень много рассуждает о странной неприязни советских людей к побежденным противникам по гражданской войне, об отношении к эмигрантам и о такой же необъяснимой враждебности к людям, которым не повезло оказаться на оккупированной территории или и того хуже - в плену. И меня очень подкупило то, что и дядя Саша, и Сергей готовы были принять любую правду о Тане. Не понимая до конца причин, которыми руководствовалась Татьяна, поступившая на службу к оккупантам, самые близкие Танины люди все же признавали за ней право поступать любым образом, не давая ее действиям какой бы то ни было моральной оценки.  

Когда Слепухин пишет о ключевых эпизодах Второй мировой, его книги становятся почти документальными. Автор не претендует на роль последней инстанции и честно признает, что давать оценку подобным событиям необыкновенно трудно, особенно если это была твоя война или война твоего народа. И все же меня неотступно преследовало стойкое ощущение, что плоская картинка, которая меня вполне устраивала раньше, на моих глазах волшебным образом превращается в трехмерное изображение. 

Слепухин говорит о том, о чем говорить не принято. Поднимает вопросы, которые ранят даже спустя семьдесят четыре года после того, как над рейхстагом взвилось Знамя Победы. Ранят так больно, что сердце сжимается от бессильной ненависти к тем, кто так жестоко и расточительно распорядился жизнями миллионов людей. И, может быть, именно последняя часть тетралогии стала для меня самой тяжелой эмоционально. Только к четвертой книге меня вдруг накрыло горькое осознание, что их больше нет и не будет никогда - тех мальчишек и девчонок, которые так восторженно и доверчиво смотрели в будущее в мае 1941-го. Даже если их сердца еще бьются, их больше нет...

Эту книгу, завершающую часть тетралогии, было больно читать.
Потому что она о завершении войны. Потому что автор снова говорит с нами на темы, которые долгое время было не принято поднимать. О разжигании ненависти, о негероической стороне взятия Берлина, о жертвах оккупации и нацистских лагерей, которых родная страна, освободив, сама подвергла допросам, унижению и новым ссылкам.

Его герои - и простые солдаты советской и германской армий, и военное начальство, и угнанные, мечтающие остаться в благополучной Европе, и те, кто хочет вернуться, но сталкивается с отвержением родины-матери, и многие другие. И у каждого - своя правда. И автор их всех понимает, со всеми вместе размышляет о том, чем же стала эта война для людей, какими она их сделала, как изменила мир и как жить в этом мире дальше. Им, героям и нам, читателям.

И снова - за что я восхищаюсь Слепухиным - он говорит об этом без истерического надрыва, без обличений, без грязи и чернухи. В его книгах - истинный патриотизм, как я его понимаю.

Я хочу сказать всем, кто интересуется темой Второй мировой войны - прочитайте когда-нибудь этот цикл романов. Поверьте, вы найдете в них не только хороших героев и их историю. В них есть нечто большее - откровенный разговор по душам на темы, все еще больные, но крайне необходимые к обсуждению.

Кто бы мог подумать, что четвертая, финальная часть тетралогии будет самой тяжелой, самой трагичной, самой страшной. Война заканчивается, в немецких лесах отлавливают последних Вервольфов, вот вот упадут злосчастные бомбы на Хиросиму и Нагасаки, Германию уже делят союзники... Советский народ уже празднует победу, проливая слезы по тем, кто не вернулся с войны... Это праздник со слезами на глазах. И это у Слепухина, самая трагическая часть истории "Перекрестка". Почему так? Почему никакого праздника не чувствуется, только горечь, боль и безысходность... Вот такой он, вкус победы?

4 года минуло с того дня, как десятиклассники отправились на свой выпускной в г. Энске, с того дня, как первые бомбы полетели на советские города, с того дня, как жизнь целого народа полетела в тартарары.
"Ты помнишь, сколько у нас в классе ребят было?" - спрашивает десятиклассник-второгодник Сережа Дежнев, спустя 4 года - майор Красной Армии, с орденами, опытом боевых действий и... просто другой человек у наивной девочки-бунтарки Тани Николаевой, прошедшей через оккупацию, работу в подполье, немецкие трудовые лагеря и послевоенную фильтрацию. В живых осталось только трое, говорит он. А девочек, интересно, сколько? Не многим, наверное, больше. Учитывая, что девочкам тоже пришлось несладко...

Слепухин показал в своем четырехтомнике столько человеческих судеб, что, кажется, не забыл никого...

тут могут быть спойлеры...

Вот он Дежнев, ушедший на фронт и доживший до конца войны. Война сделала его другим человеком. Что-то в нем раскрылось, что-то ушло безвозвратно. Его беззаботная довоенная жизнь никак не вяжется с нынешним майором, мужем и отцом. Впрочем, ему еще предстоит меняться. У него еще многое впереди, он только-только начинает осознавать действительность.
Вот Таня, прошедшая, кажется, все круги ада, но спасенная то ли по воле случая, то ли благодаря тому, что приходится племянницей Генералу. Разбитая жизнь, перевернутый, искаженный мир, выжженная каленым железом наивность и вера в коммунизм. Что с ней теперь будет?
Вот Людмила Земцова, которая попала под программу поиска врагов (ну а в самом деле, с нацистскими документами и такой странной историей пребывания в тылу врага?) и теперь пропала. Как бы дальше не вышло, пропала она, все.
Вот ДядяСаша Николаев, Генерал, который не любит носить ордена, знающий военное дело и добросовестно отвоевавший уже не один десяток лет. Отечественная война, про которую больше всего будут врать, выжгла в нем что-то важное, что-то человеческое. И все он понимает, и видит и причины и следствия, и оттого ему еще тяжелее. Как остаться человеком в таком бесчеловечном мире? Как же жутко, должно быть, ему, склонять голову перед двигателями репрессий и кивать, когда нужно.
Вот это "кивать", поднять руку, согласиться - потому что ничего уже не изменишь, один в поле не воин... - самое жуткое это. Человек, которого подчинила система. Он даже думать боится, чтобы не быть загрызенным заживо собственной совестью. Ведь совесть то все-таки есть. Просто страшно с ней разговаривать, нет сил.
Вот Володя, который успел, погиб "чистым", остался героем, не причинил зла. Везунчик?
Вот Игнатьев, который все с самого начала знал. Мимолетом залетел на страницы романа Павел Игнатьев, мудрый, гуманный, нравственный, добрый человек. Мне он показался прототипом автора в романе, со своими рассуждениями о нравственной убыточности войны, о людях, которые вернутся, выживут, но станут совершенно иными. О том, что тысячи погибших, миллионы - это не самое страшное, что несет с собой война.
Вот Сергей Митрофанович. Человек тихий, неконфликтный, мудрый, с принципами. Он один из тех немногих, кто с самого начала знал, понимал, предвидел.
Вот Болховитинов (обе книги, где он фигурирует, то и дело спотыкалась об его фамилию), один из самых интересных героев. Сын белогвардейца, мечтающий вернуться в Россию, пусть даже советскую. Разделить судьбу со своим народом. Завидна или незавидна его судьба? Вроде не так сильно ему и досталось на фоне многих других? "Что такое пять лет" говорят Татьяне.
Сколько судеб, сколько историй... Нет ни одного человека, которого война бы не затронула. Ни одной семьи, которая не хлебнула бы горя. Хоть так, хоть эдак.

Слепухин то и дело возвращается к вопросу: кому больше повезло: тем, кто выжил, или тем, кто погиб, не дошел до конца войны?
Вопрос остается открытым.
А тетралогия встанет у меня дома на почетную книжную полку. Эти книги относятся к тем, которые "must read". По крайней мере в моем личном хит-параде.

И снова идёт к концу война, но только с другой стороны. Точнее, с разных сторон.

В четвёртом томе героев все больше и больше, и эпизодических, и ключевых. Слепухин аккуратно собирает пазл из разных углов и точек зрения, и у каждого своя правда, и каждый в своём праве, и власовцы, и остарбайтеры, и в оккупации, и вне её.

Война закончится, а люди останутся. И кто-то погибнет в последние дни, а кто-то вообще случайно, уже планируя свое возвращение к жене и дочкам. Но самое страшное ждёт тех, кто выживет.

Именно им придётся встретиться с суровой реальностью советского режима - из плена и оккупации возвращаются только предатели родины. И пять лет в колонии - мелочи, могло быть и хуже. И будь ты хоть десять раз герой-победитель, но в руках этой машины ты никто и только можешь, что выбрать, кого предать, чтобы выжить не только тебе, но и твоим близким.

Кажется, я ещё не встречалась с таким объемным, многомерным и бережным рассказом о ВОВ. И до чего же это всё больно.. .

А вот теперь точно последняя, заключительная книга серии о Второй Мировой Войне.
Для меня самая тяжелая часть. Уже совсем последний год войны, уже скоро конец. И вроде должно быть радостно в предчувствии мира.
Но, как тут в конце скажет генерал, «мы еще будем вспоминать эти четыре года как лучшее, что с нами было в жизни».

Почему? Страшно ведь это звучит. Потому, что для советского человека на фронте все было просто — «вот он враг и наше дело правое». А когда этого врага перед тобой нет, вдруг все возвращаются в свое обычное, параноидальное состояние и начинают видеть врага в своих, в соседе, в коллеге. Потому что вот этот в плену был, а тот в оккупации, а этот неизвестно еще как воевал. И кто не горлопанит о своем геройстве под Кеннигсбергом, тот очень подозрителен. И начинается опять «охота на ведьм».

Страшно еще потому, что советские люди увидели как живут там, «эти буржуии», оказалось, хорошо живут. И оказалось, не все они звери и насильники.
Это опасно для государства террора. Ну как воспитать ненависть к тем, кто никого не обижал? А нужна ненависть.

И не понимает советский военнопленный, почему к нему такое отношение от своих же, таких родных граждан? Почему пленных французов и поляков встречают так тепло, а наших мордой в грязь? Ведь они в плену натерпелись, о них не заботился Красный крест, потому как Сталин конвенцию не подписал. Потому что нельзя было в плен сдаваться. Надо было сдохнуть. А ты, падла, выжил, среди немцев выжил, значит стал «чужим».

Как же это мерзко, это советское деление людей на своих и чужих. Как тошнит от этого. Началось это еще в большевистскую революцию и не кончится до сих пор, даже сто лет спустя.

Почему мы вот такие? Злые, подозрительные, жестокие. И при этом трусливые и подлые. Лишенные понятия чести и совести. Это ведь понятия «враждебного класса». Ну почему? Да, да ,без чести и совести. Взять для примера генерала Николаева. Ведь герой, образец для подражания! Какой бесстрашный в бою! Какой честный, прямой и щедрый. А ведь когда к нему пришел человек из СМЕРША, он предал Людмилу Земцеву. Молодую девушку, такую хорошую подругу Татьяны, такую преданную комсомолку. Это не то же самое, что предавать своих боевых товарищей. Но, он струсил. Нет у него чести, иначе ему было бы наплевать на жизнь, но не на свое имя. Нет у него совести, потому как он спокойно спал, предавая во время репрессий, будет спокойно жить, и предав молодую девушку. Почему так? Потому, что выживает тот, кто умеет приспосабливаться. Тот, у кого есть честь и совесть не дожил бы до генеральских погон в сороковых годах.
И если бы еще люди были пассивны, просто разрешая злу властвовать. Но, нет, мало, они еще должны были испытывать и проявлять ненависть.

Советский человек болен ненавистью как чумой. И это помогало на фронте, убивать не сомневаясь. Но, в мирное время это растлевает душу. Все вокруг несчастны.

жизнь наша принадлежит Родине, а честь - никому (с)

Пожалуй, самая... горькая книга из всей тетралогии.
Здесь уже нет иллюзий - совсем, никаких, только горькое осознание правды и - вот именно, что "ничего, кроме надежды".

Я... пожалуй, эту часть читала тяжелее всего. Именно из-за невозможности передохнуть, продышаться, от осознания того, что всё, о чём герои мечтали - будет не так и не там, и ещё неизвестно, будет ли...
Удивительно живые герои. Удивительно.
Ощущение, что читаешь - не книжку. Да и не читаешь, а слушаешь рассказы... дедушкины и бабушкины, скупые и редкие... такие "для себя", и смысл которых доходит до тебя далеко не сразу, но уж когда доходит...

С ужасом крутилась в голове мысль "как же удалось ЭТО напечатать?!"

И даже любовь здесь другая. Горькая. И "несмотря ни на что" - крепкая, та самая, настоящая, которая если уж родилась - то уже навсегда...

а ещё - ни в одной книге тетралогии мне не хотелось запомнить столько цитат, как в этой - и опять же, эта книга показалась мне очень, очень актуальной для наших теперешних современников - вот именно теперешних.
Не знаю, почему...

И как же жалко Люду Земцеву... больше всех остальных жалко.

Какой же Слепухин честный, и как он умеет - с любовью о самом страшном и горьком...

Дурацкая рецензия. Но про такое красиво не скажешь. Я, во всяком случае, не умею.

Пойду "Лето" перечитывать.

Самая откровенная часть, в которой автор открыто высказывается по многим важным темам.

И сама книга меняет оттенок повествования, если первые две части были больше подростковыми, то о двух последних я так не могу сказать.

В этой части снова собираются все герои предыдущих частей, единственное о Людмиле только упомянут и к сожалению для себя я вынесла одно из ужасных последствий.

Здесь очень много разных откровенных разговоров, например:

обсуждение эмигранта с советским человеком, насколько за 20 лет люди в СССР успели измениться;

обсуждение эмигранта с тем, кто перешел во время войны на сторону немцев;

речь тех, кто был увезен в Германию (были и те, кто уехал и по своей воле в надежде на лучшую жизнь).

Мне нравится, что автор объективен, не часто встретишь такие откровенные романы в советской литературе. Я и не узнала для себя что-то нового, но каждый раз, читая что-то подобное, я злюсь на страшную несправедливость по отношению к тем, кто не был виноват. Эта жестокость меня убивает.

Автор не проходит мимо и от ошибок Сталина, не буду сейчас вдаваться в подробности.

Я рада, что для некоторых героев финал был относительно хорошим, столько испытаний им пришлось пройти. Те, кто были на войне совсем по-другому смотрели на тех, кому пришлось побывать в лагерях Германии, чувствовалось какое-то недоверие к ним. Это тоже ужасно, а ведь им пришлось пережить не меньше тем, кто был на фронте.

Очень разносторонний роман, который меня впечатлил!

​

Чувствую себя даже неловко, что с упоением прочитав три книги из тетралогии Юрия Слепухина о Великой Отечественной войне, писать взялась про четвертую, которая как раз вдохновила меня меньше всего.
Поэтому прежде чем перейти к разочарованию от последней книги, вкратце расскажу о совершенно очаровавших меня первых трех.
«Перекресток» - роман о школьных годах будущих выпускников 41 года - прекрасных идеалистах, умных, добрых, смелых и наивных, с великолепно написанной историей любви и началом войны, перечеркнувшим все. Пожалуй, нет способа лучше передать ужас войны, чем описать все ставшие прахом мечты и надежды людей, у которых отняли будущее. Обычно я не читаю несколько книг одного автора подряд, даже несколько книг, составляющих одну историю, «принимаю» порционно. Но здесь передо мной даже вопроса не стояло, читать ли дальше.
«Тьма в полдень» - здесь основной темой стала оккупация. Тяжелый мрачный роман, название которого прекрасно передает его дух. Здесь нет ни фальшивой героики, ни нарочитых зверств, только привычный повседневный ужас того, что в таких условиях нужно продолжать жить, а желательно еще и бороться, хотя это смертельно опасно и почти наверняка бесполезно. Последние главы книги - блестящий образец остросюжетности самой высшей пробы. Я, кажется, дышать забывала, пока дочитывала.
«Сладостно и почетно» - здесь история делает неожиданный кульбит, фокус смещается на героиню, ранее остававшуюся в тени других, да и место действия полностью переносится в Германию. Вижу по отзывам, что многих читателей это расстроило. Мне, конечно, тоже было жаль расставаться с любимыми героями (полностью пропавшими из повествования в этой книге). Однако сам роман считаю вершиной тетралогии с художественной, философской, исторической сторон.
И вот наконец завершающая часть цикла. Возвращение к любимым героям, долгожданная победа. Учитывая безусловный талант автора, казалось бы, у книги были все шансы на успех. Но тут вмешалась история.
Если первые две книги впервые опубликованы в 60-х годах, третья - в 80-х, то “Ничего, кроме надежды» - в 2000 году, а писалась, видимо, в 90-е - время, когда многие считали своим долгом говорить о том, о чем раньше следовало молчать. И тон, и стиль повествования по сравнению с ранними романами изменился довольно резко. Книга о завершении войны оказалась самой горькой из всех. Частично это объяснимо взрослением героев, столкновением с новыми обстоятельствами. И все же невозможно отделаться от ощущения, что автор переобулся в воздухе прямо в разгаре цикла. Герои «Перекрестка» или «Тьмы в полдень» никогда не стали бы во время короткого свидания, в момент, когда решается их будущее, спорить о судьбах России. Или превращать в политический диспут встречу с любовью своей жизни после четырех лет разлуки.
Я не оцениваю политической позиции автора, хотя, честно говоря, «развенчание мифов» именно в этой теме всегда воспринимаю болезненно. Победа в Великой Отечественной войне воспринимается в массовом сознании, в первую очередь, как подвиг народа, и всякого рода попытки раскрыть людям глаза как будто роняют тень на этот подвиг, хотя и будучи направлены в иную сторону.
Тем не менее, дело не в этом. А в том, что в погоне за правдой исторической (вне зависимости от того, насколько успешной она стала) пострадала правда художественная. Ладно бы дело ограничилось не слишком органичным вплетением в текст пассажей явно публицистического свойства (к примеру, спорам вокруг открытия второго фронта посвящена целая глава). Не только автор - практически все герои, за редчайшим исключением, стали рупорами политической мысли. К романным судьбам собственных персонажей автор словно бы вовсе потерял интерес - скомкал их, бросил. Сделав положенные программные заявления, они как будто оказались не нужны своему создателю. Это тем более обидно, что герои у Слепухина получились совершенно живыми, яркими, настоящими. Их имена имели все шансы стать нарицательными, как имена персонажей признанной русской классики. За три предыдущих тома они совершенно врезались читателю в сердце, но книга, обещавшая стать кульминацией, оказалась пшиком.
Взявшись за тетралогию, я удивлялась, почему романы Слепухина не ставят в один ряд с «Войной и миром» или «Тихим Доном». Казалось, у произведений есть все задатки романа-эпопеи. «А вот - поэтому», - поняла я, дочитывая «Ничего, кроме надежды». Представьте себе, что Григорий Мелехов в финале романа рассуждает о том, кто же все-таки прав - красные или белые. Или Андрея Болконского, размышляющего о несправедливости российского государственного устройства под небом Аустерлица. Примерно такие же эмоции вызывает Таня (прекрасная, противоречивая, удивительная, отважная Таня), клеймящая на последних страницах романа «горькую детоубийцу - Русь».
Видимо, литературе, чтобы стать подлинным искусством, нужно возвыситься над сведением исторических счетов.