Жизнь после Бога

Человек влюбляется впервые только однажды, верно?

Нас научили верить, что наш мир лишен волшебства только потому, что он наш. Почему нам внушили, что волшебство -- это нечто, что происходит не с нами, а где-то и с кем-то за тридевять земель? Почему они не могли просто сказать: "Ребята, все хорошо таким, какое оно есть. Так что впитывайте его каждой клеткой, пока можете".

И тут мне стало так одиноко и так скверно от всего дурного в моей жизни и вообще в мире, что я сказал про себя: "Пожалуйста, Господи, преврати меня в птицу - это все, чего мне всегда по-настоящему хотелось,- белую грациозную птицу, не ведающую стыда, пороков и страха одиночества, и дай мне в спутники других белых птиц, с которыми я летал бы вместе, и еще дай мне небо, такое большое-пребольшое, чтобы я мог, если бы пожелал, никогда не опускаться на землю.

Нет, вы только представьте: пять тысяч лет назад люди появились откуда ни возьмись -- бац!-- с извилинами в мозгах и прочими причиндалами, расползлись повсюду и тут же начали калечить свою планету.

Порой мне хочется уснуть, погрузиться в туманный мир сновидений и не
возвращаться больше в этот наш, реальный мир. Порой я оглядываюсь на свою
жизнь и удивляюсь тому, как мало доброго я сделал. Порой я остро чувствую,
что где-то должен быть другой путь, по которому можно уйти от того человека,
каким я стал -- против своей воли или по неосмотрительности.

чем больше эмоций испытывает человек каждый день, тем
дольше тянется для него время. Когда стареешь, новых переживаний становится
все меньше, поэтому и кажется, что время идет быстрее.

Секрет мой в том, что мне нужен Бог --
что я болен, устал и больше не могу один. Мне нужен Бог, который помог бы
мне давать, так как, похоже, я больше не способен давать; который помог бы
мне быть добрым, так как, похоже, я больше не способен к доброте; который
помог бы мне любить, так как, похоже, я утратил способность любить

Все мы – сраный средний класс, который нигде не пропадет. Чтобы у тебя что-то пропало, надо, чтобы у тебя что-то было – вера или еще что-нибудь,– а у среднего класса никогда по-настоящему ничего такого не было. Так что мы ничего не потеряем и никогда не пропадем. А теперь скажи мне, старик,– что же мы такое, кем это мы стали – раз уж не сумели пропасть?

И все же – отдавали ли мы себя друг дружке целиком и полностью? Знал ли каждый из нас в действительности, что это такое – поделиться с другим частицей самого себя? Представь, что в доме пожар и ты пытаешься спасти одну вещь – какую? Ты знаешь? Представь, что я тону и пытаюсь сохранить то единственное воспоминание, которое и есть я,– какое? Ты знаешь? Что любой ценой попытается сохранить каждый из нас? Ни ты, ни я не знаем ответа. После стольких лет мы все равно не знаем ответа.

Она моет, трет, внося порядок в хаос. Она говорит: «Сначала любовь, потом утрата иллюзий, а потом вся остальная жизнь».
Я говорю: «А как же быть с этой оставшейся жизнью, расскажи, что с ней делать».
А она говорит: «Остается дружба. Или по крайней мере привязанность. И чувство защищенности. А потом — сон».

... и я спросил, слышала ли ты когда-нибудь о белке Орешкине, и ты ответила, что нет.
– Так вот,– сказал я,– Орешкин собирался устроить выставку ореховой живописи в Художественной галерее в Ванкувере, вот только…
– Только что? – спросила ты.
– Вот только у Орешкина родились бельчата, и ему пришлось устроиться работать на фабрику, где из орехов делали ореховое масло, и так никогда и не удалось закончить свою работу.

В современной культуре среднего класса большая часть людей в раннем возрасте не ведает понятие смерти, и это создает своего рода психический вакуум.

Когда вы молоды, вы постоянно ожидаете конца света.

- наше проклятие в том, что мы вынуждены истолковать жизнь как последовательность событий - как связный сюжет - и что, когда мы перестаём понимать, как развивается наш собственный сюжет, мы чувствуем себя потерянными.

С течением времени вы начинаете понимать, как случается, что жизни людей складываются наперекосяк; научаетесь видеть все повороты сюжета и все соблазны; до вас доходит, каким именно способом одни люди могут использовать других.

Эти руки – руки, которые пестуют, руки, которые придают форму; руки, которые касаются губ, губы, которые произносят слова – слова, возвещающие нам о том, что мы – единое целое.

Он сказал, что великая цель, которую он ставит перед собой в конце пути, это получить пулю. Ему не терпелось узнать, что при этом чувствуешь. Чтобы облегчить задачу, он всегда ходил, как ходили в 1976-м, - грудь нараспашку.

Глядя в окно, я вспоминаю, как твоя мать однажды сидела на подоконнике, грызла печенье и разговаривала с ласточками, гнездившимися под стропилами. Я вспоминаю, как однажды твоя мать в новогоднюю ночь танцевала с кухонным стулом, которому она дала прозвище "Отис". Все эти мелочи и заставляют нас любить людей и в то же время понимать, как мало мы их знаем.

Я отвлекаюсь. Я - человек; я - в ловушке у времени.

Чтобы у тебя что-то пропало, надо, чтобы у тебя что-то было.