Однажды орел...

— Все мы в определенном возрасте останавливаемся в своем развитии. В самом деле, останавливаемся. И все, что происходит после этого, не что иное, как повторение всех ранее пережитых ситуаций и отношений. Мы как бы замораживаемся. В решающий момент.

— Травматический катализатор?

— Нет, необязательно. Это может случиться и в такой период вашей жизни, когда все кажется наиболее ярким и хочется, чтобы так длилось без конца. Или, когда вы обнаруживаете, что окружающий вас мир ужасно не похож на тот, каким вы представляли его себе. Например, моя сестра Джорджия остановилась в своем развитии в четырнадцать лет. Сейчас ей тридцать, но в действительности она по-прежнему своенравный подросток, обиженный на мир взрослых, предавший ее, когда от нас ушел отец. Нет никаких причин, которые заставляли бы ее цепляться за это воспоминание, тем не менее она цепляется.

Если существующая система породила меня, высокомерного, эгоистичного, развратного молодого бандита и убийцу, как нечто, к чему могут стремиться другие, значит, эта система порочна: мир алчности, коррупции, фаворитизма, разорительных налогов, мир самого вопиющего и губительнейшего попрания прав человека. Собственно, этот вывод был настолько прост и очевидец, что вовсе незачем было так много читать. Я был совершенно испорченным человеком и прямым продуктом своего общества; продуктом этого общества были и рабы, которым я столь величественно приказывал, и брошенный на кучу навоза грудной ребенок.

— Немцы заняты сейчас важными делами. Они издают приказы, пьют водку, расстреливают пленных, насилуют женщин…
— К рождеству они будут пить водку в Кремле, — заметил Макконнэдин.
Удар генерала закончился чистым проходом шара через ворота.
— По-моему, им это не удастся, — сказал он.
— О, брось, Джордж! Они же в пригородах Москвы, уже ездят на трамваях.
Колдуэлл улыбнулся:
— Они могут окружить город, может быть, даже войдут в него. Но в Кремль они не попадут.
Макконнэдин почесал живот, его глаза заблестели.
— Давайте биться об заклад?
— Давайте.
— Итак, Джордж, я ставлю пять сотен и утверждаю, что на рождество немцы продиктуют условия мира из Кремля.
Колдуэлл снова улыбнулся, но на этот раз несколько по-иному.
— Это для меня слишком много. Давайте на двадцать пять долларов.
— По рукам! — Макконнэдин весело рассмеялся, вытер рукой Губы. — Вот увидите, господа военные, что я не ошибся. Да что говорить-то, Джордж, ведь немцы непобедимы.
— Непобедимых военных организаций не существует.
— Они идут по снегу, — вмешался Пирени. — Мороз. Правильно, Генерал?
Колдуэлл отрицательно покачал головой.
— Дело не только в этом. Есть и еще кое-что. — Колдуэлл посмотрел на шары у своих ног, и Дэмон заметил, что его взгляд быстро перескакивает с одного шара на другой, так же, как в те моменты, когда он обдумывал какую-нибудь сложную проблему. — Им недостает кое-чего, — продолжал Колдуэлл после короткого молчания.
— Недостает? — удивился Берт. — Хотелось бы мне знать, чего это им вдруг недостает.
— Им недостает смелости в последний решающий момент. — Колдуэлл хмуро кивнул. — Они в известной мере изобретательны, отлично планируют, жестоки и осмотрительны при осуществлении планов. Но потом наступает определенный момент. — Он посмотрел на своего зятя, и на лице его появилась нежная, любящая улыбка. — Наступает этот ужасный момент, когда необходимо принять важное, далеко идущее решение. Решение, которое не имеет ничего общего, никакого отношения ко всему тому, что вы предполагали ранее. Вы начинаете сомневаться в благополучном исходе всего задуманного, вам крайне недостает данных о противнике, ваши люди выдохлись в ожесточенных предшествовавших боях, вам нужно собраться с духом и принять быстрое и ясное решение. И действовать. — Он вынул изо рта трубку. — Вот в такой-то момент немцы и сдают, ломаются.

— В мире бизнеса, — сказал Сэм, искривив верхнюю губу.
— А что в этом плохого? Бизнесом занимаются во всем мире, скажешь нет? Здравомыслящие и умные люди, разумеется. Те, кто хочет жить по-человечески…
— Томми, дорогая, я не могу заниматься этим. Сидеть в кабинете с множеством телефонов, говорить о товарах, долговых обязательствах и договорах — все это не настоящее дело для человека. Они, собственно, ведь ничего и не делают, перекладывают с места на место бумажки, вот и все. Какой толк в этих бумажках, что они стоят?
— Эти бумажки ценные! — пронзительно воскликнула Томми. — Это деньги, за ними скрываются деньги!
...
— Я верю в то, что делаю доброе дело. Эти солдаты моего подразделения — они все смотрят на меня с таким доверием, ждут от меня помощи и совета, хотят узнать, как стать хорошими солдатами, как вообще стать хорошими людьми. Ты понимаешь, Томми, они надеются, рассчитывают на меня… Если я займусь каким-нибудь бизнесом, это будет напрасная трата времени, я начну обманывать себя, потому что у меня не будет веры в то, что я делаю. И тогда очень скоро я вообще перестану быть человеком. Я начну презирать себя за это, потом и ты начнешь презирать меня и будешь совершенно права, потому что во мне не останется ничего, заслуживающего уважения. Неужели ты не понимаешь, Томми, что человек должен посвятить себя такому делу, на которое, по его мнению, он способен, в противном случае этот человек ничего не стоит. Может быть, для кого-нибудь другого бизнес — это как раз то, чем ему следует заниматься, но не для меня, хотя бы потому, что мне пришлось быть под Суассоном и Аргоннами. Когда я вспоминаю, что мне довелось видеть там, любая форма бизнеса становится для меня пустышкой. Понимаешь, о чем я говорю? Бизнесмен гонится за выгодой, чаще всего не задумываясь над тем, к чему это может привести; а положение между тем становится все сложнее и сложнее, а он тянет страну за собой: политиков, церковь, газеты, всех-всех, и наконец кто-то произносит одно слово, ужасное слово, после которого отступать уже невозможно… Бизнесмены продолжают накапливать капитал, политиканы произносят одну напыщенную речь за другой, говорят о патриотизме и преданности… Но там, на фронте, повиснув на проволочном заграждении, погибают простые ребята — клерки, фермеры, плотники… Я как раз тот человек, Томми, кто должен вести этих ребят на эту отвратительную бойню, кто должен попытаться научить их, как остаться живыми и вернуться. Я уверен, что это моя миссия.

— Конгресс. Конгресс снова решил сократить армию. — Он сунул в рот сигарету и, не прикурив ее, продолжал: — Сто двадцать тысяч солдат и пятьсот офицеров. Все продвижения по службе приостановлены.
Томми подняла на него изумленный взгляд. На какой-то момент она даже не знала, радоваться ей, гневаться или отчаиваться. Она попыталась найти ответ по выражению его лица, но оно было спокойным и безразличным.
— Ну, и как же ты намерен поступить? — спросила она после короткой паузы.
— А что, собственно, я могу сделать, дорогая? Это, по-моему, желание народа нашей страны: не впутываться в дела других государств, не увеличивать, а сокращать армию, не увеличивать налоги — ничего не делать и не увеличивать, довольствоваться откидными сиденьями, тайно гнать джин и заниматься бизнесом.