Поручение, или О наблюдении за наблюдающим за наблюдателями

Очень необычная по построению пьеса. Это пьеса в пьесе, причем такого интерактивного характера, когда действие меняется по ходу движения сюжета, и читателям остается только наблюдать за этими странными передвижениями героев и бессмысленностью происходящего. Бессмысленность, возможно, кажущаяся, это, скорее, такая кафкианская безысходность бытия (по-моему, здесь очень много отсылок к произведениям Кафки, особенно к "Процессу", причем общая не только идея - осуждение невиновного без какой бы то ни было возможности оправдаться, но и настроение - мрачное, тоскливое, убийственное. В прямом смысле. Героя осуждают за то, что он убил (но он никого не убивал), загадочный высший суд приговаривает его к смертной казни, а чтобы было не так обидно, двойник этого несчастного предлагает ему и в самом деле совершить убийство: умереть - так хоть за что-то...

Абсурдизм в чистом виде (и реалии российской системы правосудия, кстати), который в итоге приводит к драматическим и даже трагическим последствиям. Странно, страшно, интригующе. И еще интересно, что большую часть пьесы у главных героев нет имен - потому что это не важно, словно говорит нам автор, на их месте могут быть кто угодно. Я почему-то надеялась на другой финал, я всегда до последнего верю в людей, но вот в этом произведении герой, доведенный до отчаяния, запуганный до смерти, возможно, и не мог поступить по-другому. И кто знает, как бы мы поступили на его месте...5/5 (обожаю все вещи Франца Кафки, поэтому и эта пьеса мне очень понравилась, хотя, наверное, на любителя)

Я всегда теряюсь, когда надо писать о жанре абсурда. Абсурдно ведь искать в этом жанре хоть какую-то логику. Но всё-таки некоторые авторы умудряются найти её везде.
В данном случае автор вообще замутил так, что теряешься: кто прав, кто виноват, и есть ли вообще во всём этом какой-либо смысл.
Итак, есть режиссёр, есть драматург и есть радиоспектакль на заданную тему:

Спит себе спокойно человек, а потом просыпается, и видит перед собою двойника, и, оказывается, он должен сесть в тюрьму за преступление, которого не совершал, потому что так решил Верховный суд. Почему? Зачем? А преступления по сути ещё и не было, но оно обязательно будет, потому что колёсики правосудия уже завертелись.
И, теперь, чтобы не быть безвинно наказанным, ему и правда нужно совершить убийство.
Неужели правда свершится немыслимое правосудие, которое и правосудием то нельзя назвать? Кому это надо?

Дюрренматт не щадит человечество. Как я понимаю, по его версии мы виновны, даже если не думаем ни о чём плохом. Всё зависит от обстоятельств. И ещё с какой стороны посмотреть.

Читаем пьесы вместе.

Пьеса представлена в необычном формате: драматург представляет свое творение режиссеру для постановки пьесы в виде радиоспектакля. Здесь же подбираются голоса для озвучания героев.
По ходу действия, благодаря поправкам режиссера, пьеса обрастает подробностями и некоторыми деталями, которые автор изначально хотел упустить.

Автор, конечно, намеренно, так усложняет ход своих мыслей на тему вины и невиновности, веры в правосудие или веры в справедливость.
На самом-то деле, казалось бы, все просто: есть преступление, есть вина и наказание. Но как быть если есть наказание, но нет преступления, а вину тебе навязывают? Верить в правосудие? Но возможно ли это?

А что если для того, что бы остаться невиновным достаточно взять на себя вину и поверить в правосудие? Сложно? Или наоборот?

Вот и у меня после прочтения осталась масса вопросов.

• Вы пришли ко мне ночью, сидите на моей постели, я вас не знаю, а вы говорите, что я приговорен к смерти.
• Да, именно так.
• И кто же приговорил меня?
• Я не знаю.

Не большая поклонница Дюрренматта. Его мрачная эстетика вкупе с идеями воздаяния за вину, которой за собой не ощущаешь, большей частью оставляют меня равнодушной. Нет, "Визит старой дамы", тешащий наше девочковое: "Так ему, гаду, вот пусть-ка повертится угрем на сковородке, да на своей шкуре испытает каково бывает нашей сестре!" - "Визит дамы" неплох, и это одно из редких произведений, показывающих людоедскую сущность социума, как она есть. Хотя знание о мерзости человеческой природы, которое автор вытаскивает из своих персонажей за ушко, да на солнышко, каждый предпочел бы оставить в подсознании.

Но в той пьесе хотя бы есть вразумительный сюжет и герои, не лишенные обаяния (поначалу, до того, как драматург поголовно обратит их в чудовищ). Две другие, читаные у Дюрренматта, и тем похвастать не могут. Я о "Ночном разговоре с палачом" и "Двойнике". В обеих пьесах невразумительные люди, что появляются у ложа героя посреди ночи и объявляют ему о необходимости умереть, на резонное: "За что?" отвечая невразумительным, но по смыслу сходным с "найдется бык, была б корова бы". Препирательства, не приводящие ни к какому вразумительному для читателя (слушателя, потому что "Двойник" радиопьеса) результату, ходят по кругу, заканчиваясь ничем.

Возможно по замыслу автора зритель должен ощутить иллюзорность и абсурд существования, хрупкость грани, отделяющей бытие от небытия, вины от невиновности и прочее онтологическое бла-бла-бла, но чувствует только недоумение и радость от того, что это закончилось довольно скоро. Смутно догадываясь, что его мозг поимели неким извращенным способом.

Я все больше проникаюсь образом мыслей этого необычного и талантливого автора, сначала было удивление (первая пьеса "Ангел приходит..."), потом буря эмоций (вторая прочитанная пьеса про "Визит старой дамы"). И вот, при прочтении "Двойника", который, как я с удивлением узнала, является его первым таким трудом, я поняла что этот автор прекрасен. Он не любит людей, не пытается их приукрасить, не пишет романтическое нечто, призванное прикрыть прозаические пороки. Наоборот, он под увеличительным стеклом рассматривает все возможные изъяны. Причем не бьет ими в лоб, а удачно так добивается чтобы зритель сам дошел до этой мысли и проникся. По сути, в пьесе очень немного персонажей, и сюжет построен очень интересно, постепенно обсуждающие предложенную историю люди, вовлекаются внутрь, хотят что-то исправить, переделать. И как и в любом деле, благими намерениями дорога в известное место ведет. Да и сами герои, действительно неважно как их зовут, или как проходила их жизнь до описываемых событий, важно другое... Четкие, такие прямые, что кажутся наивными, фразы героев, понятная мораль и возможность для множества дискуссий - прекрасный результат для этого небольшого и необычного произведения.

Не зря пишут, что Дюрренматт освободился от влияния Кафки только со временем. В этой первой его пьесе кафкианский Процесс вспоминается моментально. Подобное не отнесешь к минусам или плюсам, но сюрреализм усложняет восприятие – это факт. Из более приятного – способность автора озадачить читателя, настроить его на волну философствования. Тема некоей бессмысленности жизни очень тому способствует.

Сама пьеса представляет собой процесс создания пьесы, что уже необычно. Читатель наблюдает за представлением драматургом своего творения режиссёру. Режиссёр отмечает недостатки, драматург моментально вносит правки, и мы следим за развитием событий дальше. В конце, правда, выяснится, что драматург был изначально прав, и не имеют значения ни имена действующих лиц, ни субъект обвинения. Мораль истории распространяется на всех людей. При этом неважно, кто тебя обвиняет, вина уже находится внутри и ты сам себе судья. Тут очень легко привязаться к доктрине первородного греха и прочим религиозным размышлениям. Тем более удивительно, что автор оставляет эту задачу читателям. А упоминание в описании его творчества пренебрежения нормами религиозной морали делает Дюрренматта ещё более привлекательным. Обязательно ознакомлюсь с другими его произведениями.

P.S. Двойник как радиопостановка кажется идеальной. Причём обязательно нужно слушать на ночь, чтобы вместо сладких снов погрузиться в размышления о бренности бытия, ммм.

Первое предложение рассказа я читала раз пять, не меньше. В конце-концов плюнула и посмотрела перевод. Очень длинное и запутанное оно напомнило мне стиль Томаса Манна и то, почему я не люблю читать его произведения. В самом деле оказалось, что Дюрренматт началом своего рассказа пародировал Манна и даже его герой, толстый молодой человек, тоже отсылка к герою "Волшебной горы".

К счастью, больше таких запутанных и длинных предложений в рассказе нет, а сам сюжет похож на произведения Франца Кафки, абсурдное и необъяснимое. Двадцатичетырёхлетний студент садится в поезд, чтобы доехать до Цюриха. Уши его заткнуты ватой, поверх обычных очков он носит солнечные. Студент толст и курит. Он должен посетить занятие в университете, но на самом деле он туда не пойдёт, а едет лишь для видимости. Студент много раз ездил на этом поезде, но когда состав въехал в туннель, молодой человек засомневался, а туда ли он сел. Дело в том, что туннель никак не кончался.

Самое странное, что остальные пассажиры не замечают ничего странного. И вот студент мечется по составу в панике, которую никто не разделяет. Будет ли счастливым конец этой истории?

Рассказ — это шикарная метафора нашей жизни, когда происходит что-то значимое и катастрофическое, а никто этого не замечает. Всё также читают газеты, едят, спят, занимаются самыми обычными делами, а мир тем временем катится в пропасть.

А может, так и следует жить? Ведь если представить другой вариант, в котором поезд движется от рождения к смерти, то как бы смогли жить люди, если бы каждую минуту помнили о конце и впадали от этих мыслей в панику. Ведь по сути никто из пассажиров не в состоянии повлиять ни на туннель, ни на поезд. Так зачем суетиться? Или всё-таки стоит попробовать и всё изменить? Каждый решает сам.

Дюрренматт — один из моих любимых писателей. Я читаю его обычно по-немецки, это мой первый опыт чтения в переводе. Так же ужасен и силён! Он — мастер психологической драмы. Вроде Кафки, только Кафка печален, а Дюрренматт мрачен и порой жесток.
Эта пьеса — о преступлении и наказании (N.B. Достоевского перечитать!). Двойник является к невиновному и сообщает: ты приговорён к смерти за убийство. Да, ты не убивал, я убил. А тебе придётся понести наказание. Сама ситуация поначалу выглядит как глупая шутка, может быть, как ночной кошмар или пьеса по радио, к которой прислушиваешься вполуха. Разумеется, обвиняемый в ярости. Он не совершал никакого убийства! Кто же объявил приговор? Верховный Суд!.. Это ужасный удар. Невольно начинаешь предполагать: к финалу приговорённый и вправду окажется убийцей. Конечно, презумпция невиновности... Но всё-таки Верховный Суд! Всё это, значит, неспроста. Мысль следует даже дальше: неужто всякий человек виновен? И я тоже?.. Вспоминаешь прошлое, работает фантазия, погружаешься глубже туда, куда совершенно не хочется возвращаться. В какой-то момент понимаешь, что всё происходит именно с тобой.
Но только до того момента, когда женщина отдаёт приказ приговорённому убить двойника. Своего любимого. Тут меня отпустило со сцены, я пересела в зрительный зал.
Приговорённый не убивает соперника-двойника. Делает иной выбор, и всё-таки становится убийцей.
«Диего. Я пришел в вашу камеру, чтобы умереть за вас. Но вы отказались взять на себя мою вину.
Педро (тихо). Да, я не взял вашу вину на себя.
Диего. Если бы вы сделали это, вы были бы свободны сейчас»
Сплошное иносказание... Предположим, убийца и его двойник — разные аспекты одной и той же личности. Значит, если бы он признал свою вину, то... остался бы жив? Всё-таки в покаянии спасение? Так считал и Фёдор Михайлович.
Но может, это сон, горячечный бред?
Нет, убеждает автор.
Пьесу завершает мрачнейший исход. Не важно, совершено ли в действительности преступление и что послужило причиной. Главное, что человек знает, что виновен, и ему требуется наказание. Он не в силах вынести этой новой муки: ведь Верховный суд вынес приговор, почему же его не приводят в исполнение?
Читателя приводят в здание суда. Но там только гниль, и пустота, и старьё, утратившее смысл.

Не судите, да не судимы будете.

«…Если бы за ним в его горном доме стали наблюдать все реже и реже, наконец так редко, что, направь он свой телескоп на тех, кого подозревал в том, что они наблюдают за ним со скалы, те в свои бинокли стали бы наблюдать не за ним, а уже за чем-нибудь другим, за карабкающимися по склонам сернами или альпинистами, такое ненаблюдаемое бытие со временем стало бы мучить его сильней, чем раньше мучило бытие наблюдаемое, он стал бы изнывать в тоске от того, что никто не швыряет камнями в его теперь уже никем не наблюдаемый дом, он показался бы себе не достойным внимания, не достойным внимания – значит, лишенным уважения, лишенным уважения – значит, ничтожным, ничтожным – значит, никчемным, он, представьте себе такое, впал бы в  безысходную депрессию, даже отказался бы, пожалуй, от своей и без того несложившейся академической карьеры, как от чего-то совершенно бессмысленного; люди – неизбежно заключил бы он тогда – страдают от ненаблюдаемости, как страдает от нее он сам, и они, будучи ненаблюдаемыми, показались бы себе никчемными, лишенными какого бы то ни было смысла, вот почему все наблюдают друг за другом, щелкают фотоаппаратами и снимают друг друга на кинопленку из страха перед бессмысленностью своего бытия в расширяющейся Вселенной с ее миллиардами Млечных Путей…»
(Поручение, с. 100–101 в изд. 1990; пер. А. Репко)
 
 

• У восьмидесятистраничного «Поручения» (1986) достаточно обширная фактура – сюжет, персонажи, детали, идеи, монологи; поэтому, если бы Дюрренматт написал текст в традиционном стиле – с диалогами, проработкой линий и прочим, – получился бы удобочитаемый роман на двести-триста страниц с захватывающим сюжетом; впрочем, нельзя сказать, что «Поручение» – это не захватывающее повествование, отнюдь, оно очень захватывает, но только через некоторое количество страниц, которые требуются, чтобы втянуться в этот странный плотный стиль, чтобы перестать следить за построением каждой многостраничной фразы, потому что это совсем не важно – сделать одно длинное предложение можно, просто убрав точки, хотя, конечно, это не совсем так, и требуется-таки особый ритм, главное же – это сюжет и мысли, а они есть вместе с любопытными яркими деталями навроде низкорослого скандинава, презирающего смерть и умирающего под пулями расстрельного взвода во дворе марроканской полиции, выронив из губ окурок сигареты, воткнутой ему шефом полиции перед расстрелом; поэтому мозг читателя, прорвавшийся от наблюдения за синтаксисом к наблюдению за повествованием, начинает получать то удовольствие, на которое наверняка и рассчитывал автор; удовольствие взаимное, ведь не зря автор педалирует тему наблюдения за наблюдателями, и поэтому выстраивает свой текст таким образом, чтобы увлечь читателя наблюдением за его, Дюрренматта, стилем, а потом наблюдением за сюжетом, а потом, даст бог, наблюдением и за самим автором, который с самого начала наблюдает за читателем и его поведением в предложенном нагромождении закольцованных взаимных наблюдений, программно заявленных в самом названии повести, ну и ближе к финалу, если повезет, читатель втянется в наблюдение за самим собой как за читателем; и в то же время сквозь умысел автора просвечивает несомненное пренебрежение читателем, по крайней мере массовым читателем, потому что прорваться сквозь первый частокол вынужденного наблюдения за стилем удастся явно не каждому, начавшему читать, как не каждый боец преодолеет проволочные заграждения перед окопами противника, повиснув на них бездыханно, и вот это последнее сравнение позволяет мне сделать вывод, что Дюрренматт в своем наблюдательном эксперименте ставит себя в позицию врага к читательским массам, устремляющимся на него с изначальным неведением о труднопроходимых полях, чтобы дождаться в своих окопах только тех немногих, кого он встретит белым флагом на штыке и чаем с баранками.
• Ведь роман заканчивается типа хэппи эндом.
• И в то же время длинные фразы Дюрренматта важны для повести, потому что они создают тот плотный, липкий язык, обволакивающий читателя коконом, в котором вязнут наши руки, ноги, живость нейронных связей, и остается только глубокая колея, по которой автор тащит нас вперед к тому известному ему концу, который мы совсем не видим и не предвидим, но который нас страшит грамотно выстроенным саспенсом, а это Дюрренматт, видимо, умел делать хорошо, потому что писал популярные детективные романы; при этом я был готов сказать, что автор тащит нас по колее в грязи, но основной антураж романа – это плоскогорья и пески Марокко и Западной Сахары, где даже при самом живом воображении трудно представить сколь-нибудь значительные объемы грязи; поэтому колея Дюрренматта, по которой он волочит за собой связку коконов с нами внутри, это сухая пустынная колея, и мелкая красная пыль забивается нам под веки, в рот, за шиворот, заставляет чувствовать себя терракотовым божком, изготовленным древними обитателями сахарских просторов намного раньше, чем погиб от предательского удара в спину Этци.
• Если бы повесть была вазодилатирована плазмой и увеличилась в объеме до двухсот страниц, ее можно было бы разбить на такие части: «Мастерская художника», «Красное пальто», «Бункер в пустыне», «Минотавр»; неплохо для детектива, но это и так детектив, что возможно, является повторением какой-то фразы, сказанной мною ранее; и, как в хорошем, правильном детективе, разгадка преступления открывается в самом конце, преступником оказывается несчастный, но на самом деле преступник – это современное, обезумевшее от милитаризма и взаимного наблюдения общество, сошедшее с ума и превратившееся в Минотавра, замкнутого в броне сгоревших танков и опеплившихся чувств, которому на заклание посылают дамочек среднего возраста, ополоумевших от вечной душевной неустроенности и вечной пустоты, алкающих заполнить эту пустоту сильнодействующим опытом; но опыт такого рода достается дорогой ценой, и те, которые спаслись от Минотавра, оказываются в еще бóльшем опустошении души, потому что вряд ли переживание крайних страданий и рубежного страха вызывает катарсис в душе, опутанной унынием и бесцельностью; но не менее опустошенной оказывается и душа автора, выметенная до дна химерами; это сейчас мы понимаем, что тó был страх, индуцированный огромным соленоидом великой холодной войны, и когда соленоид обесточили, индукция закончилась, плотные тучи расступились и засверкало яркое солнце; но Дюрренматт писал «Поручение» еще тогда, когда соленоид накачивали энергией; и страх всеобщей атомной войны накладывался, как красное на кислое, на родную ему картину давно не кромсаемых большими войнами мирных швейцарских просторов, и в таком абсурде он усиливался кратно, потому что швейцарцу есть чтó терять, это «есть» сидит в его спинном мозге, и когда туда же проникает страх перед полным уничтожением, они вступают в необратимую химическую реакцию с образованием паранойи; это не кажется столь удивительным, для этого достаточно прогуляться, например, берегом Цюризее в Рапперсвиле, что я сделал два года назад и вполне проникся покоем здешних мест, внушительностью альпийских гор, прохладой горных долин – всем тем, что сохранилось на нашей планете еще в достатке и чего мы можем лишиться, а швейцарцы уже на самом деле постепенно лишаются: из-за открытия шенгенских границ, которые они хотят захлопнуть, а цыган и албанцев выгнать; из-за действий местной бюрократии, которая насаждает в стране хохдойч; из-за преступной уравниловки, которая уничтожает стремление к свободному производительному труду; нам всё это в диковинку, а швейцарцы живут с этим чувством утрачиваемого рая, и живут, как видно, уже давно, задолго до Шенгена, и оказывается, что всё плохое, что происходит в Швейцарии, происходит из-за них же самих, пусть и облучаемых новыми огромными соленоидами окрестных держав; и опять сшибка, и опять страх перед самими собой, превратившимися в одного коллективного Минотавра.
• Сюжет повести довольно быстро перемещается в Северную Африку, после чего становится сильно похож на фильм «Профессия: репортер» (1975), финальная семиминутная сцена которого, снятая одним кадром сложно перемещающейся камеры, вошла в учебники, хотя сегодня наличие дронов наверняка переписало учебники операторского мастерства; но объединяет книгу и фильм не только география, не только разочарованность западного человека в жизни, не только мощный антимилитаристский посыл, но и их взаимная антитеза – тотальное наблюдение у Дюрренматта и полное бегство от наблюдения у Антониони, хотя бегство в результате оказывается иллюзорным, наблюдение догоняет и убивает Локка; это сходство неудивительно, потому что оба художника жили в одно время, в соседних странах и имели сходное мировоззрение и сходное отношение к омертвевшему обществу; но чтó такое идея омертвления общества, не является ли она усталостью просвещенного мозга, находящегося в пресытившемся теле, наверное, является, поэтому мне во времена ковида и болеющему ковидом такое умонастроение не близко – не потому, что у меня непросвещенный мозг, а потому что у меня уж точно тело не пресытившееся, но утомленное вирусом и неведомой тьмой, пришедшей из дальневосточных джунглей и накрывшей наш ершалаим тем мрачным обездвиживающим пологом, который так напоминает коконы Дюрренматта, в которых он волочит нас по своей пустыне.

Режиссёр просит драматурга рассказать историю, которую можно было бы переработать в стройную и логически ясную пьесу, где запутанное действие было бы нежелательно. Писатель решил поведать историю о мужчине и его двойнике, сразу же нарушая вплетаемой мистикой поставленное условие, но это якобы позволительно под чутким режиссёрским контролем. Начало истории немного похоже на один из Кафкавских зачинов. Кто знаком с "Физиками" самого автора (при желании можно прослушать в аудио-клубе в рамках Хоровода или посмотреть советский фильм), тот вновь встретится в пьесе с размышлениями о природе убийства. Самым странным и немного наигранным эпизодом показался разговор мужчины с женщиной, может быть тоже отсылка к чему-нибудь. Здесь в один из моментов Сарамаго с его романом вспомнился. Не до конца уловил одну из мыслей двойника, подозрительными показались его слова. Финал своеобразен за счёт того,