Звездный билет. Апельсины из Марокко. Затоваренная бочкотара. В поисках жанра. Пора, мой друг, пора. Рассказы

— Лажовый спектакль, — говорит он. Линда наступает ему на ногу, и он поправляется: — Не производит впечатления этот спектакль.

Вот так и гибнут лучшие люди.

У меня горло сжималось, когда я её поцеловал. Глаза у неё стали огромными, и я в них пропал.

Ты меня любишь? Да. А ты меня? Ну, так иди ко мне. Подожди, кто-то идёт. Проклятие!

Чего я хочу? Если бы я сам знал. Узнаю когда-нибудь. А сейчас дайте мне спокойно ловить рыбку. Дайте мне почувствовать себя сильным и грубым. Дайте мне стоять в рубке над темным морем и слушать симфонию. И пусть брызги летят в лицо. Дайте мне все это переварить. Поругаться с капитаном, поржать с ребятами. Не задавайте мне таких вопросов.

Может быть, вот оно - бить ломом в старые стены? В те стены, в которых нет никакого смысла? Бить, бить и вставать над их прахом? Лом на плечо и - дальше, искать по всему миру старые стены, могучие и трухлявые и никому не нужные? Лупить по ним изо всех сил?

Что читаешь? «Особняк»? Правда, здорово? Я ничего не поняла.

Когда-то наступает пора, когда ты сам можешь судить о своей работе. Тебе могут говорить разное, умное, и глупое, и середка-наполовинку, но ты уже сам стоишь как столб и молчишь – сам знаешь.

Я взял две бутылки «Чечено-ингушского» и килограмм конфет под аппетитным названием «Зоологические».

Надеяться надо молча.

Я люблю набитые ребятами кузова машин, бараки и палатки, хоть там топор можно повесить. Потому что, когда один храпит, а другой кушает мясную тушенку, а третий рассказывает про какую-нибудь там деревню на Тамбовщине, про яблоки и пироги, а четвертый пишет письмо какой-нибудь невесте, а приемник трещит и мигает индикатор, – кажется, что вот он здесь, весь мир, и никакие нам беды не страшны.