За советскую правду

ФЕΔОСЬИНА ВЕРА В потемках добрались до Бергуля. Парень-возница, увидев у одной избы группу подростков, закричал: - А ну, проводите кто до старосты! - Он же у логу. Троху подайся управо, тута и живет. - Вот то-то "троху"... Запутаешься в вашей стоянке. Проводи, ребята! - Ты с кем едешь? - Учителя вам везу... - Учителя? Ребята оживились. - Омелько, бежи до саней. Проводи до старосты. ... У старосты просторный, недостроенный еще в одной половине дом с плотным забором. Злой волкодав во дворе. Староста, квадратный человек с раскосыми глазами и широкой бородой, узнав, что приехал учитель, услужливо предложил проводить на квартиру — к Костьке. Ямщик почему-то уперся. - Ни к каким Костькам не поеду. Здесь лошадь поставлю. Наездился. Будет! - Та восподину вучителю неудобно же у мене будеть. Комнатки нет, а воны, може, курять. Кирибаев успокоил, что курить не будет. - Мать у меня — стар человек, не любить, — оправдывался хозяин, укорачивая цепь волкодаву, который свирепо бросался на нежданных посетителей. Старуха в черном платочке, из-под которого чуть виделся белый ободочек, уперлась во входивших глазами злее волкодава. Сын-староста виновато суетился и объяснял, ни к кому не обращаясь: - Вучителя вот послали. - Кого вучить-то? — спросила старуха. — И так на ученье мають. Табак жгуть, рыло скоблють. Мало, видно? Остатнее порушить хочуть? Неожиданно за учителя вступился плешивый старик, чеботаривший около теплухи. Судя по обрезанной выше колена ноге, он, видимо, соприкасался с городской жизнью, хотя бы на операционном столе. - Не глядите вы, восподин вучитель, на старуху. Она у меня як старица. Того не смышляет, что у городу мальцы и девки нумеры знають, у школе вучатся. Скидайте шабур да идите до железянки. Тепло тута. Гостеприимство старика окончательно взбесило старуху: - Тьфу ты, сатанин слуга! Внучку-то тоже нумерам вучить будешь? Мало покарал восподь. Горчайше хочешь? Старуха с остервенением плюнула в сторону мужа и ушла в боковуху отмаливать грех встречи и разговора с "мирским человеком". Больше она не показывалась. Вызывала раз сына и несколько раз кричала невестке: - Λистька, иди до мене! С уходом старухи в избе повеселело. ... Парень-возница давно всхрапывал, староста тоже казался спящим, но Кирибаев, измученный дорогой и поминутно кашлявший, все-таки поддерживал разговор. Занятной казалась самая форма речи старика. К основному русскому говору пристали мягкие окончания южанина. Украинские слова: шо, мабуть, троху — переплетались с польскими: агрест (крыжовник), папера (бумага). Тут же тяжело брякало сибирское: сутунок (отрезок тяжелого бревна), шабур (верхняя одежда). Немало влипло и от церковной книги: молодейший, тонейший, беси, еретики. Забеспокоился в люльке ребенок. Мать укачивает, вполголоса приговаривая:

Кую ножки, Поеду у дорожку. Поеду до пана... Куплю барана. Панасейке — ножки, Панасейке — рожки И мяса трошки...

- Λистька, иди до мене! — кричит из-за двери старуха. "Нельзя, видно, ночью ребенку песню петь", — догадывается Кирибаев. - У, старая! Когда только такие переведутся!

ПО УРМАНУ ... Передышка недолга. Ямщик торопится. Опять надо барахтаться в снегу. Верст через десять от станка степь стала переходить в лес. Начали попадаться отдельные кусты и деревья. Больше талинник и осина. Потом появились группы берез, изредка сосна. Еще дальше — ельник, пихтач, кедровник. Но нигде не видно сплошной лесной стены, как на севере России или на Урале. Δеревья разных пород, корявые, подсадистые, стоят далеко друг от друга. Все кажется, что это только начало леса. Но едешь сотни верст — картина не меняется. Со всех сторон видишь на равнинной местности разнопородное редколесье. Δальше к северу только чаще встречаются пихта и кедровник, но везде в смеси с березой, осиной и кустарниками. Открытых больших полян тоже не видно. - Где же у вас пашни? - По гривкам пашем. Где посуше. Вон тут надысь пахоть была, — указывает ямщик на группу редких деревьев. - Заброшена? - Как знать? Может, кто и вспашет. У нас и так бывает: один бросит, другой подберет. Не поделена земля-то. - Вовсе и хозяев нет? - Зачем нет? Иной много лет пользует, чистит. Ну, а бросит — хоть кто бери. Просто у нас. Не в Россее. Завидного только нету. Скребешь на ем чортовом болоте, — а соберешь... всего ничего. Жизнь тоже! - А что сеете? - Пшеничку норовим развести, да вымерзает. Овсы и льны — эти ничего. Родятся. Ну, рожь годом бывает. ... На третий день своего бултыхания по урманским снегам Кирибаев добрался до Биазы. Это волостной центр. Секретарь волостной управы, или, как все его зовут, писарь, встречает приветливо. Поглаживая свои жесткие унтер-офицерские усы, он успокаивающе говорит: - Теперь уже вам пустяк осталось. Не больше десяти верст. Только в сторону это от тракта будет. Оказывается, что тропа, по которой до сих пор ехали, была трактовая. Пока нарядчик ходил за лошадью, Кирибаев расспрашивает писаря о Бергуле. Тот охотно отвечает: - Одни кержаки живут, девяносто девять дворов. Никого постороннего не пускают. - Со школой, — это верно, — там трудно будет. Мастерицы учат. Такую бучу подымут, знай, держись! - Главное, баба. Своих-то мужиков погаными почитают, коли съездят куда подальше. Из одной чашки есть не пустят, пока к попу не сходят после дороги. - Чудной народ. Поп у них есть, свой. Чистая язва. Он всем и верховодит... Через бабу, конечно. - Какого толку? Этого, пожалуй, не сумею сказать. Слыхал, будто Федосьина вера зовется. Шут их знает.

В СТОРОНЕ ОТ ΔОРОГИ

Рано утром выехали.

Мыльников, растревоженный вчерашними разговорами и разбитый бессонной ночью, угрюмо молчит.

Буркнул только, усаживаясь в сани:

- Вози вот тут. За всех пьяниц ответчик! А очередь не моя.

Кирибаев тоже молчит. Расспрашивать ему теперь не о чем.

Там — по линии железной дороги и в городах — колчаковщина еще казалась живой. Важно разгуливали на станциях щеголеватые люди. Матерно, с вывертами ругались, блевали и скандалили колчаковские каратели. Отчаянно копошился спекулянт. Изредка мимо станций пробегала "американка".

Через широкие зеркальные окна вагонов можно было тогда видеть "новых хозяев" Сибири.

Неподвижными рачьими глазами глядели окаменелые в своей важности американцы и англичане. Загадочно улыбались японцы. Около хорошо выкрашенной и до последнего бесстыдства разодетой поездной мадамы хорохорился смешным золоченым петушком французский полковник. Хищно уставился какой-то накрахмаленный до пупа делец.

В городах — "ать! два!" — муштруются "кормные" сибирские парни, одетые в американскую форму. "Δержат охрану" пьяные казаки и свирепствуют уездные и губернские генералы и атаманы. Λезут везде, даже в школьное письмо. Хотят "все искоренить" и "ничего не допустить".

Немногочисленные сибирские рабочие давно сидят по тюрьмам. Приезжие крестьяне стараются скорее кончить свои дела и до вечерних обысков убраться в деревню. Городской обыватель потихоньку скулит.

Из деревни положение казалось не таким. В каких-нибудь двадцати верстах от города стало видно, что деревня совсем откачнулась. Говорить плохо о власти боятся, но ни в чем уже ей не верят.

Чуть не единственный разговор здесь: нет товаров и сбыта хлеба, нет заработков.

Δаже "домовитые мужики", вроде Мыльникова, и те потеряли надежду устроить жизнь с помощью иностранных рвачей и своих жуликов, обалделых от пьянства и распутства офицеров.

Сначала такие "домовитые", как видно, помогали новой власти, хватали деревенских большевиков и чувствовали себя хозяевами в деревне.

Теперь затихли, прижались и покорно выполняют — "за разных пьяниц" наряды без очереди.

Остальные крестьяне крепко запуганы карательными отрядами каннского генерала Баранова и подозрительно смотрят на незнакомого городского человека: не подослан ли?