Гений и богиня

До чего все-таки
груб наш язык! Если умалчиваешь о физиологической стороне эмоций, грешишь
против фактов. А если говоришь о ней, это выглядит как желанье прикинуться
пошляком или циником. Страсть или тяга мотылька к звезде, нежность, или
восхищение, или романтическое обожание - любовь всегда сопровождается
какими-то процессами в нервных окончаниях, коже, слизистой оболочке, железах
и пещеристой ткани. Те, кто умалчивает об этом, - лжецы. К тем, кто не
молчит, приклеивают ярлык развратника. Тут, конечно, сказывается
несовершенство нашей жизненной философии; а наша жизненная философия есть
неизбежный результат свойств языка, абстрактно разделяющего то, что в
реальности всегда нераздельно. Он разделяет и вместе с тем оценивает. Одна
из абстракций "хороша", а другая "плоха". Не судите, да не судимы будете. Но
природа языка такова, что не судить мы не можем. Иной набор слов - вот что
нам нужно. Слов, которые смогут отразить естественную цельность явлений.
Духовно-слизистый, к примеру, или дерматолюбовь.

Если ты по-настоящему болен, то, как бы отчаянно ты ни боролся за жизнь, неизбежно придешь к состоянию, когда какая-то часть тебя будет вовсе не прочь умереть. Все, что угодно, только не эти муки, только не этот неописуемо унизительный, бесконечный кошмар перевоплощения в комок страдающей плоти! «Свобода или смерть». Но в данном случае это одно и то же. Свобода есть смерть, есть обретение счастья – но, разумеется, лишь для больного, а отнюдь не для той, что любит его и ухаживает за ним. Она не имеет права на такую роскошь, как смерть, не может покориться и благодаря этому выйти из тюрьмы, куда заточена вместе с больным. Ее дело – сражаться, даже если абсолютно ясно, что бой проигран; надеяться, даже если повод есть только к отчаянию; молиться, даже если Бог явно отвернулся от нее, даже если она наверняка знает, что Его нет.

– Так чудно думать об этом. А когда я спросил о чем, он ответил: «О смерти». И это был гениальный вклад великого человека в сокровищницу человеческой мудрости. Смерть – чудная штука, если подумать. Потому-то он никогда о ней и не думал – разве что в подобных случаях, когда страдания толкали его на поиски повода к еще большим страданиям. Убийство? Самоубийство? Эти мысли и в голову ему не приходили. Чего он искал в орудиях смерти – так это дополнительной муки, болезненного напоминания в разгар прочих страданий, что когда-нибудь потом, еще очень и очень нескоро, ему тоже придется умереть.