The Virgin in the Garden

Что бы ни говорили утешители, боль ожесточает, а предельная боль ожесточает предельно. Страдание не облагораживает, но может порой придать страдальцу оцепенелую осанку достоинства.

Стефани вообще не любила судить и осуждать: пьесу она восприняла с тем же ровным, зорким вниманием, какое дарила в детстве вещицам, исчезавшим под платком во время игры, позже стихам и теперь, наконец, Дэниелу.

К тому же, подумала она, если она с уважением отнесется к его принципам, то они, как часто бывает, вскоре ему же покажутся глупой помехой. Если пособлюдать принцип день-другой, мудро сказала себе Фредерика, возникнет чувство выполненного долга, а с ним надежда как-нибудь принцип обойти.

В романе редактор вырезал бы наш диалог и сказал бы, что так не бывает. В романе может быть секс, но не Расинов размер, как бы глубоко он тебя не волновал. Эзра Паунд сказал, что поэзия — это одухотворенная математика. Просто в ней уравнения не для треугольников и сфер, а для человеческих чувств.

Вот он, вот он во всей своей грозной силе «непобедимый голос». Хотя нет, не это главное. Главное — то, как редко приносим мы мысль в дар другому.

Это прозвучало так естественно, ведь весь рассказ Фредерики был даром любви. И Александр принял его.

Тепло нагой, вспыхнувшей, отчаянной Дженни таяло у него на руках и груди, а он слушал, как рыжая девчонка, некогда шумно напиравшая на него то с цветистыми гиперболами в стиле Лоуренса, то с грубоватыми шуточками, теперь вдруг ясно и логично, с длинными цитатами, все складней и спокойней толкует ему структуру александрийского стиха, сперва в одной его ипостаси, потом в другой, третьей, от «Митридата» до «Аталии», от едкой иронии «Британика» до кровокипящих страстей «Федры».

Женщина с раздраженным, не желающим уснуть ребенком — марионетка, которую дергают за ниточки тишайшие звуки: шорохи, постукиванья, скрипы... Над ней властен даже ритм дыхания и напряженное молчание невидимого, неспящего, чутко слушающего существа.

Вошли в дом. Дэниел смотрел на нее так, словно вся она преобразилась. И может, потому, что она и впрямь чувствовала себя преображенной, ей это показалось ужасно смешным. Она засмеялась. Дэниел захохотал в ответ. И все же, подумала она, что-то кончилось. Жизнь изменилась, и мы изменились, только пока не осознали этого.

Но они смеялись, смеялись и никак не могли перестать.