Cruelty depends on an understanding of cruelty, and the ability to choose against it. Or to choose to ignore it.

When I was four, we fostered a cousin’s dog for a summer. I kicked it. My father told me we don’t kick animals. When I was seven, I mourned the death of my goldfish. I learned that my father had flushed him down the toilet. I told my father — in other, less civil words — we don’t flush animals down the toilet.

Принцип таков: один человек спорит с другим, пользуясь доводами рассудка, пока его не загонят в угол. Тогда он прекращает дискуссию и уходит, притворяясь, что он выше этого, хотя на самом деле у него просто нет больше аргументов. Отсутствие аргументов выдается за некую известную только ему тайну, а отказ от спора подается как снисходительное нежелание выказывать презрение к слабому уму и дешевому самомнению противной стороны.

Если ничего не имеет значения, когда нечего спасать.

Земля просто наклонилась, и все покатились в пропасть.

Это все равно, что утверждать, будто риск лесного пожара можно уменьшить, заблаговременно расчистив лес от всех деревьев...

Большая ошибка путать неприятное с неправильным.

Меня по-настоящему изменило то, что я осознал: мучительная жизнь хуже мучительной смерти.

Что означает слово "равный"? Право голоса для коров?

Ничто не сравнится со стыдом, который испытывает любой родитель.
Дети ставят нас лицом к лицу с нашим притворством, а иногда и ложью, и нам нечем от этого защититься. Вот и приходится искать ответ на каждое почему: Почему мы делаем это? Почему мы этого не делаем? - и зачастую подходящего ответа не находится.

Она бессловесна, как фотография, и не может сказать того, что хочет мне показать.
Она - воплощенная тайна.

Я усвоил, что еда служит двум параллельным целям: она питает и сохраняет родовую память.
Прием пищи и рассказывание историй неразделимо.

Кормление ребенка не похоже на то, как потчуют взрослых: оно намного важнее.
Оно важнее потому, что важна его пища (то есть важно его физическое здоровье, важно и удовольствие, которое он получает от еды), и потому, что важны истории, поглощаемые вместе с едой.
Эти истории объединяют нашу семью, делают ее похожей на другие семьи.

Наш мир устроен так, что всегда есть второй шанс.

Почему прием пищи должен отличаться от других этических сфер в нашей жизни?
Мы были честными людьми, которые, впрочем, изредка привирают, мы были преданными друзьями, которые иногда ведут себя несколько книво.
Мы были вегетарианцами, которые время от времени едят мясо.

Именно бабушка втолковала мне, что одним чайным пакетом можно заварить столько чашек чаю, сколько пожелаешь, и что любая часть яблока съедобна.

«Забой, - пишет Поллан, - был единственным событием в ее [ корова #534] жизни, которое мне не позволили увидеть или даже что-нибудь о нем узнать, кроме его примерной даты. Это не сильно меня удивило: мясная промышленность понимает, что чем больше людей узнает о том, что происходит на убойном этаже, тем меньше мяса они захотят съесть». Отлично сказано.

Принцип ешь, но заботься не просто вышел со временем из употребления, он скоропостижно скончался. На самом деле его убили.

Правда настолько мощная штука, что совершенно неважно, под каким углом зрения вы будете все это подавать.

Мы с братом переглянулись, наши рты были битком набиты обиженными курами,...