Цитаты из книги Лазалки

Однажды люди напяливают на себя кого-то другого. Пытаясь скрыть, что им грустно и больно, чтобы ничего не объяснять, однажды люди прикидываются кем-то радостным, спокойным и даже счастливым. Все эти тётушки и старички как-то раз напялили на себя чужое настроение, стараясь укрыться от своей горечи и своих тайн. Так происходит из-за того, что люди не знают, как поступить иначе, как не плакать целыми днями или не сидеть в комнате, осыпая белый лист кривыми линиями проводов и лыжней. Старательно прикидываясь счастливыми, безразличными, немного медлительными, старички и тётушки постепенно врастают в Какнивчёмнебывала, иногда им удаётся обмануть и убедить самих себя в том, что всё сносно, терпимо, что никакой горечи нет.

Где-то в городе есть особое ателье Какнивчёмнебывал. Скорее всего, оно находится св том же подъезде, что и прачечная, только этажом выше. Туда приходят тайком, на цыпочках поднимаются по скрипучей деревянной лестнице на третий этаж. Толстенькая невысокая тётушка в синем халате бегает, кружится по маленькой комнате с серым линолеумом, снимает мерки. наверняка возле железнодорожной станции есть старое заброшенное депо. Там, от пола до потолка висят новые, заранее приготовленные Какнивчёмнебывала. К каждому из них скрепкой приколот клочок квитанции с именем и адресом будущего владельца. Потом наступает час, когда становится необходимо спрятать всё, что горчит внутри, напялить на себя это добротное пугало, чтобы казаться радостным и спокойным. В этот день ближе к вечеру, раздаётся условный звонок в дверь и почтальонша тётя Валя протягивает большой серый конверт с готовым, отглаженным Какнивчёмнебывалом внутри.

Люди в возрасте уже не могут лазать вверх, они толстые, неповоротливые, страдают одышкой, болью в пояснице. Они не могут с разбега решиться штурмовать лазалку и яростно бежать под облака. Люди в возрасте вообще не могут бегать и подниматься вверх. Им значительно легче спускаться. Медленно и неторопливо. Их лазалки — невысокие, короткие лестницы. Чёрные с мокрыми погнутыми поручнями. Шаг за шагом такие лазалки манят всё ниже и ниже, пока человек не закончится, не скроется в земле. Такую лестницу берут нерешительно, оттягивая шаги, будто соревнуясь в том самом виде бега, когда к финишу хочется прийти как можно позже. К своей последней черной-пречёрной лазалке подходя робко, оглядываясь назад, нерешительно выпуская из рук сумки, очки, авоськи с сахарным песком, рули автобусом, ручки дверей, ладони близких, любимые книги. Постепенно разлучаясь с вещами и хваткой тёплых рук, выпуская перекладины, слабея, становясь покорным, проглатывая новую порцию снов, медленно и неторопливо берут такие лазалки и потом, вдруг, стремительно исчезают, опускаются вниз одним быстрым рывком.

«...самое главное, запомни, что бы ни случилось, нельзя падать духом и сдаваться». - «Сдаваться врагу?» - «Да, сдаваться врагу. Борись и не поддавайся, даже когда руки опускаются. Потому что с этого всё и начинается, слышишь? Ты смиряешься, закрываешь глаза и выпускаешь». - «Перекладину? Или руль самолёта?» - «Да, и самолёт летит сам по себе, сбивается с курса. А потом настанет момент, когда может что-нибудь случиться. Нежелательное и непоправимое. И совсем скоро станет уже поздно. Потому что страшное уже началось. Мало ли во что тебя задумала превратить жизнь, а ты сопротивляйся, перебарывай её» Вся беда в том, - тихо и настойчиво внушает бабушка, - что когда человек сдаётся, выпускает руль и начинает превращаться во что-нибудь страшное, поначалу он ничего не чувствует. Окружающие начинают беспокоиться и говорят: «Одумайся! Что ты делаешь?! Куда тебя несёт?!» Им со стороны виднее. Поэтому надо прислушиваться к тому, что говорят вокруг.

Эта птица возникает из темноты и беззвучно летит по дворам, сквозь листву деревьев, растущих за окнами. Зоркими глазищами она высматривает заигравшихся в сумерках мальчишек, дразнящих малыша «очкариком». Или царя горы, который толкает всех без разбору с огромной груды щебня возле стройки. Опускаясь всё ниже, надвигаясь, птица гнева хлопает крыльями. Этот странный звук иногда слышен вечером, но из дома кажется, что ветер шумит в листве берёз и вишен, ветки стучат по стеклу, и ничто не настораживает. Самое главное, что стоит обязательно знать про птицу гнева, - никогда не угадаешь, в чью именно маму, бабушку, рассерженного деда или отца с ремнём она обернётся, приземлившись.

Раз я боюсь высоты и не полезла, значит меня даже с билетом не пустят в самолёт. И я не увижу небо. Ясное, голубое и прохладное, простирающееся по ту сторону облаков. Без птиц, указателей, без дымки, без дорог. Небо, взрезаемое широченным серебряным крылом, будто ножом для сливочного масла. И розовый с фиолетовым горизотом заката — тоже не откроется мне никогда. Значит я не вырасту, ни в кого не превращусь и на всю жизнь останусь в маленьком городке возле аэропорта, в пятиэтажном кирпичном доме с поющими канализационными трубами, над крышей которого вечно взлетают и с гулом идут на посадку самолеты. Останусь со своим странным дедом. У которого льняная фуражка и деревянная палка-клюшка. И с его маленькой злобной собачкой. И буду всегда ходить к двенадцати в булочную, ведь в это время на грузовике подвозят свежий хлеб: белые нарезные буханки, серые батоны-кирпичики. И ещё я буду всю жизнь ходить за молоком. С маленьким алюминиевым бидоном, у которого плаксиво скрипит ручка...