Мадонна в черном

Ну я короче про япошек мало там знаю, по этой части у нас Марго большой спец. Так я решил типа быть в теме, а то че я как лошара Марго как начнет о своих Такседо Масках базарить а я ни в зуб ногой, сижу молчу как немой. Про узкоглазых этих я знаю только что суши они едят там всякие да еще и палками, это у них типа так с детства учат. Одно это должно было меня напряч.
Вроде япошки люди, такие же как и я и Настюха моя да что то с ними не так. В книшке все порусски написано а половину слов не разобрать. Акутагава эта написала о всяких скушных вещах и я так и не врубился как это люди читают по доброй воли. ну что баба хорошего могла написать, по чесноку то, пацаны, да?
Самый фаршмак начался в рассказе "Зубчатые колеса". Парнише кто-то подкинул явного палева, потому что злые колеса какие то у него там. Приход был такой что мама не горюй, все мозги набекрень. Суши кстати в книшке никто не ел, наверное в ней какие то не правильные япошки.
Муру эту я как только дочитал на толчок положил очко подтирать и очень сильно сумневаюсь что еще когда нибудь стану читать эту азию-евразию.

Рассказы Акутагавы Рюноске – это особый вид искусства. Всегда с удовольствием читаю эти утонченные, полные глубокого смысла зарисовки, иногда из совершенно обыденного повседневного мира Японии, иногда переплетающиеся с легендами и мифами.

Убийство в век просвещения представляет собой предсмертное письмо доктора к его возлюбленной, которой он никогда не смел признаться в своих чувствах. В этом письме он объясняет свое решение и признается в страшной тайне.

Тема смерти – одна из ключевых в творчестве писателя. И в этом рассказе очень ярко видно, насколько японское мировоззрение отличается от европейского. Доктор использует свои знания, полученные в просвещенной Англии, для убийства развратного чудовища. Однако не испытывает по этому поводу ни малейших угрызений совести. Более того, он с удовольствием раз за разом вспоминает о содеянном и возвращается на место преступления.

Единственное, что терзает его душу, это мучительное осознание, что он не уверен в своем мотиве и готов снова убить, но уже достойного человека. И в лучших традициях самураев ради спасения своей души и сохранения чести он решает убить себя.

Рассказ совсем небольшой, но очень много говорящий о японцах и их взглядах на жизнь, смерть и понятия о чести.

Гениальный короткий рассказ Рюноскэ Акутагавы.

Профессор старательно перечитывал всё, что было интересно современному студенчеству. Отметьте в памяти для себя эту книгу, она сыграет одну из главных ролей в этом рассказе.

А также профессор испытывал глубокое разочарование, наблюдая в перерывах между чтением глав «Драматургии» Стриндберга, упадок японской культуры, её насыщение чужеродным и уход от старинных традиций. Его жена - американка, страстная любительница всего японского (даже замуж вышла за японца), купила когда-то фонарь. Глядя на него и читая Стриндберга, профессор предавался грусти.

Но явилась ему птица феникс, вестник, что мнение его о культуре родного государства несправедливо. Эта была мать одного из его студентов, в руках у неё был носовой платок.

Что же в итоге? Прочитайте! Прекрасное повествование, очаровательный слог автора. Читается легко и заставляет не только задуматься, но и улыбнуться. Символизм «Драматургии» Стриндберга и визитной карточки гостьи, использованной как закладка для книги, и носового платка, и фонаря, и жены профессора... Великолепное краткое изложение очень глубокого содержания!

Сначала я начала читать как классический сборник рассказов Акутагавы: где-то рассказ о жизни, о быте людей из разных сословий, любовные истории, капельку магического реализма, истории про насаждение христианства в Японии...

Я читала и читала, потихоньку, ничего особенного не видя. Но вот потом Акутагава включил какой-то режим максимальной эффективности и краткости: пошли очень краткие заметки, где цитатой хотелось отмечать буквально каждое предложение. То есть такой сборничек афоризмов. И это было очень мудро и очень мощно. На их чтение и осмысление у меня времени ушло больше, чем на чтение всей остальной книжки.

По не очень старой, но доброй традиции прочитала в этом месяце рассказ Рюноскэ Акутагавы. И убедилась в очередной раз в таланте этого японца.
За прошлый год образ Акутагавы у меня намертво связался с атмосферой старой Японии и искуством пессимизма. Эта же книга... Русская. Вот просто до глубины души. И кстати очень даже весенняя, так что рекомендую читать сейчас!
Второй неожиданностью явились герои. Толстой и Тургенев. Не мои любимые писатели честно говоря... А Толстой так вообще нелюбимый...Но удовольствия это не испортило. В этой небольшой зарисовке один день из жизни двух классиков (Тургенев приехал в Ясную Поляну). Охота. Споры. Воспоминания. Природа. Чудесная атмосфера. И два непростых, но мастерски раскрытых в этом маленьком шедевре человека. Я за 20 минут чтения узнала о двух классиках больше, чем на всех уроках литературы.
Кстати рассказ на реальных событиях, так что всем фактам и мыслям тут можно верить.
P. S. Я так и не стала лучше относиться к Толстому. Надо же быть таким колючим, упрямым и мнительным! А вот Тургенева захотелось снова почитать.

И на каждой спине виден след колеи

Мне кажется, это самая чудесная вещь из тех, что я прочел в этом году.

Произведения Акутагавы, что, впрочем, свойственно японской культуре, очаровывают своим минимализмом, доведенным чуть ли не вплоть до аскетизма. Это что-то простое и совершенное, но с каждым днем все более утрачиваемое в нашем чудовищнейшем современном искусстве. Как карандаш, когда берешь его в руки и восхищаешься четкостью форм и сознаешь, что это, возможно, самое великое изобретение человечества. Но тут же задумываешься; а когда ты вообще последний раз писал карандашом?

На самом деле, создать шедевр просто. Для этого вовсе не нужно хитроумных сюжетов, глобальных катастроф и нарочитых мелодрам. Достаточно вывести только одну фигуру человека. Страдающего, не находящего себе покоя, мятущегося по городу в окружении собственных страхов и демонов. И его больная душа отразит в себе весь ад человеческого существования. Ад, в котором порой так нестерпимо, а порой так приятно гореть.

Акутагава прекрасно понимает, выражаясь мерзким маркетинговым языком, свою аудиторию. «Его произведение могло найти отклик только у тех, кто ему близок, у тех, кто прожил жизнь, почти такую же, как он», – пишет про себя Рюноскэ в другом своем рассказе.

Роковые, предвещающие беду знаки, мерещащиеся в каждом предмете. Непознаваемый ужас, таящийся в темноте за шторами и обступающий пространство гостиничного номера, когда кажется, чтобы выжить, только и остается, что писать, писать, писать, дабы хоть как-то отвадить от себя злобных духов тьмы. Вечный неподотчетный страх смерти, невероятно сочетающийся с желанием как можно скорей умереть.
Конечно, все это может понять человек, только прочувствовавший такое сам.

И, господи, как же это все мне знакомо. Хотя я еще не умер, но мне кажется, что мы с Акутагавой уже находимся в одном аду.

Вот только зубчатых колес перед глазами я, по-моему, никогда не видел. Написал это и засомневался – а может, когда-то давно, в детстве?.. Образ чего-то подобного вертится, невольный каламбур, у меня в голове, но я не могу точно вспомнить это ощущение.

В любом случае, думаю, что когда-нибудь меня догонят эти колеса. И я буду никакой.

Отличная психологическая зарисовка обычного дня из жизни двух великих писателей, вполне согласуется с тем, что я читала о Толстом и Тургеневе в публицистических произведениях, только Акутагава несколькими художественными штрихами смог сказать больше. И веришь ему тоже больше - покоряет атмосфера достоверности и искренности - веришь, что, все так и было. Немножко иронии, побольше грусти и приятная развязка. И еще, читая, вспоминаешь некоторые эпизоды из своей жизни, жизни своих знакомых и оцениваешь их по-другому... более критично и более снисходительно - и сожалеешь, что иногда небольшие, не принципиальные размолвки ссорят и отчуждают близких людей.

Медленные и печальные заметки о том, что наследственность неизбежна, грусть непреложна, а жизнь, естественно, отвратительно невозможная штука. Как небольшие остановки на намеченной дороге к концу, отсылки то к Руссо, то к Кокто. Всполохи запоздалых признаний и щемящая неудовлетворенность, горький давящий стыд за уже прошедшую жизнь.
Эти миниатюры могут опустошить, вот так ставят точку, так молкнет разговор.
Подводя самому себе итог перед самоубийством, автор оставляет произведение другу с то ли ироничной, то ли с освобождающей припиской: "Посмейся над степенью моего идиотизма в этой рукописи".