Кысь

Бабского тулова, говорят, много не бывает; верно говорят.

Которые книги трепаные, грязные, листы с них вываливаются, а которые - уж такие чистенькие, как вчера сделаны. Любо-дорого посмотреть. Скажем, Антон Чехов. До того книга у него трепаная! Видать, криворукий мужик, забулдыга. Может, подслеповатый был. Вон на лице у него, на глазках — Последствие: оглобелька, и веревка с нее висит. А вот Коптяева, видать, баба чистая, себя соблюдает. Уж такая книжечка, можно сказать, нетронутая.

Чисто и ясно,льдисто было на душе. Без неврозов.

А зовется наш город, родная сторонка, - Фёдор-Кузьмичск, а до того, говорит матушка, звался Иван-Порфирьичск, а ещё до того - Сергей-Сергеичск, а прежде имя ему было Южные Склады, а совсем прежде - Москва.

А сердца в нём нету, в снегу-то, а ежели и есть - злое оно, слепое.

Искусство должно быть тесно связано с жизнью.

Я такой же хомо сапиенс, гражданин и мутант, как и Вы! Как и вот... остальные граждане!

— Де мортибус аут бене аут нихиль! — гаркнул кто-то над ухом.

— А чего я-то? — дернулся Бенедикт. — Чего я-то сделал?..

— Это не про тебя, не про тебя, спокойно, Беня, — Никита Иваныч обдернул Бенедикта. — Стой спокойно, не вертись.

— Так… Свобода вероиспо-… испо-… исповедания.

Тесть зевнул.

— Да чего-то надоело. Хватит свобод.

— Тут еще немного.

— Хватит. Хорошенького понемножку.

А под столом опять что-то заскреблось, — ну просто вот совсем рядом. Бенедикт не выдержал, локтем кусок хлеба нарочно со стола спихнул, и нагнулся, будто поднять. А под столом — ноги тестя в лаптях. А сквозь те лапти — когти, длинные такие, серые, острые. И теми когтями он пол под лавкой скребет, и уже наскреб целую горку, — лежит как все равно волосы, али солома какая кудрявая, светлая. Посмотрел — и у тещи когти. И у Оленьки. У Оленьки поменьше будут. Кучка под ней поменьше наскребана.