Стихотворения

Сон Марианны, сон моря, море сна... Эта гениальная, ирреальная фантазия Шелли, таинственным образом перекликается со стихотворением Кольриджа "Кубла-Хан, или видение во сне". В опьянении опиума, после чтения какой-то древней и странной книги, Кольриджу приснился странный сон о "дворце любви и наслажденья, меж вечных льдов и влажных сфер", о "женщине, что рыдала о демоне".. В этом стихе, Кубла-Хану приснился сон о неземном дворце и райской песне некой прекрасной женщины, и вот, он решил построить этот дворец наяву.

Проснувшись, Кольридж стал спешно записывать сон. К нему постучал слуга, доложив, что его ожидает некий человек из Порлока ( кстати, "Человек из Порлока" - первоначальное название романа Набокова "Под знаком незаконнорожденных"). Кольридж спустился, но на пороге дома никого не было. Таинственный стих так и остался незавершённым, словно бы некое странное существо, ангел ли, демон ли, не желал, чтобы человечество узнало некую тайну. Но в 1817 г. Шелли словно бы дописал этот сон, точнее, вторую часть, приснившуюся Марианне Хант, жене его друга, Ли Ханта. В этом смысле, Шелли, словно некий неземной дух ( сверхчувственность Шелли - сказал однажды Хант о Шелли, - была сродна какой-то другой планете. Шелли - самый неземной из поэтов), подсмотрел - как сказал бы Набоков, - чужой сон земной женщины, нырнув в море сна некой русалкой воздуха - Ариэлем.

Прежде чем приступить к самому стиху и пейзажам сна, к его водным миражам, следует кое-что сказать об отношении Шелли к воде. Есть поэты, дивно чувствующие деревья, воздух, звёзды... Сартр бы сказал, что они являются продолжением органов чувство поэта : воздух, самолёт - стал органом чувств Экзюпери. Звёзды - стали сверкающими органами чувств нашего русского ангела - Лермонтова ( по Бродскому, он один по страстности мысли был равен Шелли. Я бы добавил, что по воздушности, мотыльковости мысли и нежно-грустной задумчивости мысли, Шелли близки Фет и Есенин), у Шелли же - было неземное чувство сна и воды, почти библейское, когда над водами тёмными в начале мира реял одинокий ворон.

Вообще, стихия воды для Шелли, как и для нежно любившей его Вирджинии Вулф, была сокровенной : Шелли, трагически погиб, утонув в бурю, Вулф - покончила с собой, утопившись там, где Шелли любил пускать свои бумажные кораблики, сделанные из листков с грустными и прекрасными стихами, ненужными этому миру. Это были его послания миру, или, как сказала бы Эмили Дикинсон - письмами миру. Кораблик нежно покачивался на тёмном небе воды, вокруг него, словно большие ангелы, порхали солнечные мотыльки.. Шелли не умел плавать, и однажды, желая его научить, его милая подружка Джейн ( Шелли утонет с её мужем) сказала Шелли : просто ложись на воду, расслабься, и вода всё сделает за тебя.. Шелли, как наивный ребёнок, или ангел, доверился земной женщине, и лёг, тут же уйдя под воду. Джейн в ужасе смотрела с берега на своего странного друга, как он спокойно лежит на дне реки, среди водорослей и карих рыбок, похожих на водных мотыльков. Джейн, в чудесном вечернем платье бросилась в воду спасать Шелли. А однажды, с ней и Шелли - Мэри слегка ревновала Шелли к Джейн, - случился ещё один странный случай. Шелли построил себе маленький челнок, больше пригодный для Эльфа, чем для человека, и пригласил Джейн покататься с ним по реке. Джейн думала, что они только нежно покачаются на солнечной зыби у берега, но Шелли поплыл дальше, в пролив. Сложив вёсла, словно блестящие на солнце лёгкие крылья, Шелли, обняв колени руками, - поза врубелевского Демона, - впал в задумчивость, устремив взгляд в синий простор. Синие глаза Шелли сверкнули живым огоньком..

• А что, если нам отправиться вместе, и разрешить великую, сладкую тайну?

• Разгадать великую тайну? Шелли, величайшая из всех тайн - это вы!

Данное вступление было необходимо для понимания платонической любви Шелли к друзьям женского пола и его отношению к воде, к её миражам и тайнам. К слову сказать, как и стих Кольриджа, как и многие стихи Бодлера и По, данный шедевр был также написан под воздействием опиума ( Борхес и Бальмонт замечали, что под воздействием опиума, в ландшафте снов вспыхивают на лоне темноты неземные, готические кружева архитектуры, похожей на узоры молекулы воды и снежинок и немыслимые лабиринты воды), но у Шелли были для этого причины. После того, как он с Мэри сбежал из её холодного дома, от её отца и сварливой мачехи, в этом доме осталась нежная сестрёнка Мэри - Фанни, влюблённая в Шелли. В декабре 1816 г. Фанни приняла смертельную дозу опиума, покончив с собой : она держала в руках подаренные ей Шелли часы : мучительный символ ожидания любимого, любви... Шелли очень переживал её смерть. У него пошатнулось здоровье, начались жуткие невралгические боли, от которых он спасался опиумом, женской душой, снами женщин, стихами..

В "Сне Марианны", дивно сошлись и почти спиритическое воспоминание о Фанни ( то, что её убило, поэт превратил в гомеопатическую дозировку смерти, встречаясь с нею в снах, поднимаясь к ней по тёмным ступенькам снов, прося прощения и нежно обнимая, как и положено ангелам), и сон женщины и воды сна, в которых Шелли сладко тонул. Мы все так привыкли к фразе "тонул в глазах любимого человека", что уже не замечаем всей красоты и глубины этого образа. Шелли, словно дайвер любви и снов, показал всем нам, что это значит, проведя нас по таинственным пещерам снов и бездонного сердца женщины. Этот стих являет собой подробное строение женского сна, его дымную архитектуру, ваяние, равное произведениям Фидия и Праксителя. Итак, начнём ( дабы не спойлерить, я проведу вас по карнизу этого сна и стиха, наполнив рецензию лишь своими образами, а так же образами Шелли, увиденными в профиль).

Обнажённая душа стоит в прибое бархатном ресниц, в вечере ресниц и взора. Душа нежно погружается в одно из самых таинственных, запретных и поэтичных явлений во вселенной : в сон женщины. Женщину искушает сладкий сон, словно лермонтовский Демон, Тамару. Сон нежно входит в тёплую, бархатную прорезь смежённых ресниц, увлекая за собой душу женщины : её тело, словно лёгкая одежда, сбрасывается, оставаясь на смятой постели. Женщина в тёплых объятиях сна, самозабвенно закрывает глаза. Тело изгибается луком, замирает на миг, - оттянутая тетива мурашек : сердце - наконечник стрелы, летит сквозь ночь. Лёгкий, тёплый, талый вздох освобождения, наслаждения : сердце затеряно где-то среди звёзд. Времени словно не стало. Луна - немой, голый циферблат. Эмили Бронте сказала бы редкие стрелки ярко-зелёной травы, прозрачно под солнцем колеблются. Можно ли увидеть солнце во сне? Женщина смотрит на тёмный восток, но солнце всё не всходит. Вдруг, перед нею с роскошной, тёмной высоты, словно орёл, спускается огромный чёрный якорь.

В лучших традициях Лермонтова, Шелли описывает голубые волны неба, воздушного океана... Поставим рецензию на паузу, и кое-что проясним. Этот сон приснился Марианне в 1817 г. одним летним вечером возле Лондона, возле того самого места, где таким же летним вечером в 1123 г. в небе над церковью показался воздушный корабль. Несколько "человек", плывя по синему воздуху, спустились к земле, но посчитав их за дьяволов, прихожане их утопили в Темзе. Подобные случаи в Англии, да и не только в Англии, происходили не раз. Так, в средневековой Ирландии с неба упал как раз чёрный якорь, зацепившись за ворота церкви ( любопытно отметить, что церковь - является символом корабля, как впрочем и наша Земля, затерявшаяся где-то среди вод ночи и звёзд). Над церковью, покачиваясь на волнах света, неба, завис корабль, с которого, словно ангел, или демон, некий человек, нырнув в синий воздух, поплыл к якорю, но увидев впавших в неистовство людей, это небесное существо, этот Ариэль, всплыло к кораблю, обрезав канат. Огромный чёрный якорь и по сей день находится в одной из ирландских церквей. Остаётся только догадываться, не потерпел ли однажды подобный воздушный корабль крушение над голубой лагуной Земли, над графством Суссекс, и не спасся ли с этого корабля какой-нибудь неземной ребёнок одним летним, августовским вечером 1792 года?

Далее Шелли дивно описывает некий "усталый звон" в небесах.

И вот она глядит вокруг, Возникло ль что, иль это звук Лишь кровь висков и нежных рук?

Так и кажется, что словно в романе Вулф, звон часов, голубым, солнечным циркулем сердцебиений, прошёлся по дому, комнате и спящей на кровати женщине. Мир замер где-то в сладком отдалении прекрасной голубой планетой ( если смотреть на него с тёмного берега сна). Но почему тёплым родничком цветут запястья? Откуда этот синий звон в висках и учащённо-капающий пульс? Словно у Пруста, пейзажи снов формирует лиловая капелька опавшего за окном листа, тень ветки, прозрачно и нежно пригладившая лицо спящей женщины... Или всё это лишь нежный шёпот запястий влюблённой замужней женщины, её шёпот сердца? Женщина видит, как в ночи, меж туч, сверкнул и расцвёл некий сказочный город. Там возвышаются соборы, нежно-женственным изгибом дышат купола... Само тело женщины обращается в волшебный храм, который смутно видел во сне Кольридж. Грудь женщины вздымается и дышит в ночи нежными куполами соборов : вот, сверху показалась луна, циркулем своих касаний очертив, ласково облив маковки куполов своим лиловым светом. Сердце - колокол, запрокинувшись в ночь, глотает прохладные капли звёзд. Язычок колокола, жарко прижавшись к губам, слизывает мгновенную патинку серебристого звона.

Фактически, мы видим, как женщина, душа женщины, словно планета, фон-триеровски, меланхолично приблизилось к Земле, и Земля, этот Адам, спящий у Древа Жизни, замер в изумлении. Перед голубым взором Земли, с кончиков листьев, словно с кончиков пальцев, в воздух тихо стекают синие, змеящиеся струйки света... Женщина, в экзистенциальной ласке одиночества, рождения, буквально охвачена огнём. И действительно, героиня стиха ( кажется, что за один маленький стих несколько женщин воплощали одну героиню) в ужасе видит, как в небесном граде, извергается вулкан, но сама природа, тоже, женщина, словно бы услышав молитву женщины, одиночества, откликается, и с голубых глубин неба и ночи, извергается, змеится живая река, блаженно, волнами прохлады и дня обнимая охваченный огнём томления город. Женщину подхватывают голубые волны дрожи, наслаждения, жизни, и на остром, как нож, обломке доски - словно после кораблекрушения, словно сёрфершу, плывущую по солнечным, готическим завиткам и стружками неба, волн, влечёт в охваченный пожаром город, поднимая её к звёздам, к мурашкам звёзд, которыми исходит, нежно изгибаясь, ночь. И вот там, на небесах, обессилевшая женщина встречает неземную, таинственную тень. Описанное дальше экстатическая дрожь города, природы, землетрясение неба и мира, слияние вод земных и вод небесных, восторги соборов и звёзд, описано словно бы тихой кистью Боттичелли. Это апокриф небесной, почти бесплотной любви лермонтовской Тамары и Демона, вернувшегося в рай : женщина вернула, искусила любовью! Тёмный, падший ангел в глубине неба, плавными изгибами устремлённых к земле сложенных крыльев, похож именно на якорь, без своего корабля. Предвосхитив воздушный океан Лермонтова и "Пьяный корабль" Артюра Рембо, Шелли показал нам, что женщина, это и есть тайна, удивительный пьяный корабль, на котором к самым дальним звёздам уносится опьянённая ею душа мужчины.

Однажды, разговаривая на университетской вечеринке с одним профессором, Вера Набокова обмолвилась о творческой работе своего мужа, на что профессор, наивно и восхищённо ответил : "о, да, Набоков замечательный энтомолог!" ( большие, удивлённые, грустные глаза Веры...) Подобный грустный взгляд у меня возникает каждый раз, когда я слышу о гениальном поэте Перси Шелли, лишь как о муже Мэри Шелли, или когда при имени "Шелли", вспоминают о Мэри...

У Гёте есть удивительная мысль о старонемецком, готическом зодчестве, как о цветении человеческого духа, устремлённого ввысь. Тот, кто увидит это цветение, тот ахнет, прозрев тайную связь между застывшем музыкой камнем - Кёльнским собором, похожим, кстати, на звуковую, или сердечную кардиограмму на высшем, парном сердцебиении человеческого духа, - и потайной жизнью растений. В поэзии Шелли почти нет архитектурной рельефности образов, но есть удивительная готическая устремлённость души к небу и мистицизм ажурной пены рельефности мысли, которыми так славятся готические соборы. Стихи Шелли похожи на витражи, на цветение неба, облаков, на те самые лилово-синие витражи, что сладко покачиваются переливами света на каменных стеблях соборов, роняя в небо со своих прозрачных, дымных лепестков, живую, голубую росу голубей. В эти цветущие витражи льётся мистический, тихий свет, делая самый камень, материю, жизнь - воздушными и лёгкими. В поэзии Шелли, как и в готике - сами камни молятся, молятся солнце, цветы... кому молятся? Богу, красоте, любви?

Джон Уотерхаус - Миранда и буря

Дальше...

Однажды Мэри попросила друга Шелли найти в лесу её мужа, куда он ушёл творить. Он вошёл в бархатный сумрак вечернего леса, словно в живой собор, овеянный пилястрами сосновых веток, ажурным дымом паутинок, над которыми, словно горгульи, дремали совы и летучие мыши.. с листвы, росою неба, капали прозрачные звёзды... Это был храм Шелли, в котором он работал, молился. На "полу" были разбросаны томики Китса, Данте, Шекспира.. листки с обрывками не то стихов, не то языческих молитв. Этот нежный беспорядок "кабинета" Шелли, не смутил его друга. Увидев Шелли, погружённого в мистический экстаз вдохновения, его друг не решился его окликнуть, и потому, робко переминался у дубовой "двери", робко стуча в неё. Шелли пришёл в себя, посмотрел на своего друга сквозь прозрачную "дверь", и сказал : да-да, войдите...

В подобном храме уединения, природы, на эдаком поэтическом пленэре, Шелли и творил, разговаривая с ветром, солнцем и милыми его сердцу зверями, улыбаясь на воронов и сорок, кроткими монашками перелетающих с одного тенистого клироса, на другой. В каком-то смысле, самое тело Шелли желал претворить в живой храм с голубыми витражами цветущих в небо глаз, сквозь который лился бы вечный свет мира. Иногда кажется, что Шелли видит мир во всей его первозданной девственности только что сотворённого мира, ещё не остывшего, нежного, полупрозрачного - в творении которого, словно некий дух, он продолжает участвовать, - сквозь голубые волны неба, листвы которого, просвечивают ангелы и бог, ещё не оставивший этот мир, отдалившись от него, и взором творца, художника, смотрящего на него со стороны. В стихах Шелли нежно ощутимо это светлое, тёплое слияние бога и мира, любви и стихии, бога и дьявола, когда он был ярчайшей звездой на небе бога. В инфернальном пантеизме Шелли есть тот утраченный нами взгляд на мир, которым Адам мог смотреть на небо, первые звёзды, нежнейшую весну листвы, и на бога, говорящего с ним, словно в русской сказке, с этих звёзд. из этой листвы... Но вместе с тем, в этом взгляде на мир есть нечто бесконечно грустное, ибо одинокая душа грустит и томится о женщине, о чистой красоте : о Еве, порой оглядываясь на дышащий, зловещий сумрак пробуждающегося "человечества". У Шелли нет ужасного в природе, он любит всё живое, отверженное, от пауков и змей, до Медузы Горгоны, словно Эдгар По и Бодлер, понимая поэзию ужасного, зная тайну мрака, в котором некого боятся, кроме "людского". В поэзии Шелли это томление изумительно тем, что женщина, "гений чистой красоты", ещё едины, женщина, и мировая красота, душа мира - составляют мучительное и сладкое целое : это извечная тоска мужчины, Адама, сходящего Орфеем в нежный ад своей любви к женщине и природе. Женщина - ещё слита с миром. Её красота и тело - лишь краешек от её подлинной красоты и бездны, томящейся в природе, искусстве, и потому поэт, этот Адам от искусства, в каком-то звонком спиритизме касаний, ласкает природу, цветы и звёзды - синей лаской взора, - так, как душа желает ласкать женщину : чисто и светло, порой окуная голову в ажурную, голубую пену платья своей любимой, своей Мэри - счастливое эхо вторит : море! - - забывая возле ласковых волн, колен своей Мэри о злом и безумном мире людей.

Вы верите в бога и рай? Если да, тогда в стихах Шелли вы увидите витражное цветение материи, светлые истоки райских чувств. Если же вы не верите в бога, но желаете одним глазком взглянуть на рай, подсмотрев нежный сон природы, то словно в магическом кристалле стиха, с мерцающими гранями рифм, вы увидите Боттичеллиевы пейзажи рая, рождение красоты и любви, выходящих на бледный берег ваших ладоней из тёмной, сверкающей ряби строчек стихов. Весна Боттичелли, рождение Венеры Боттичелли - вот эмблема нежности стихов Перси Шелли. Это тихая, задумчивая нежность прерафаэлитов : Россетти, Уотерхауса.. Это поиск идеальной красоты и любви, это любовь - как вечный бунт. Весна поэзии Шелли - это вечная радость, но всякая радость выше обыкновенной - как сказал бы де Квинси, - настраивает душу не на тон allegro ( весёлый), а на peneroso (задумчиво-грустный). Изумительный янтарь листвы осенних островков в вечной поэзии Шелли, с его нежной рефлексией а-ля Андрей Болконский, только с тем отличием, что высокое, голубое небо Болконского - это вечное небо в поэзии Шелли, и душа поэта, простёртая в цветах, смотрит в это небо, падает в него, любуется на то, как нежно невесомятся и цветут облака, деревья, звёзды... Вот мы открыли томик стихов Шелли, а из светлого, зажжённого окна страницы, словно бы слышится шёпот мечты Наташи Ростовой : это говорят, мечтают звёзды, цветы, вся милая нам природа. Вы когда-нибудь подслушивали мечты природы? Подсматривали её юные сны? Когда у Мэри и Шелли умер их маленький сын Вильям, Шелли посвятил ему удивительные стихи, в которых, словно приподняв покровы Майи, он приоткрыл тайну смерти, грустно проследив за душою ребёнка, шедшего среди цветов и звёзд, похожих на цветы, слушающего орфейный голос своего отца... Шелли подсмотрел сон жизни, сон природы, проводив душу ребёнка до цели, до рая жизни.. Вильям Шелли ( 1819 г. погребён рядом с могилой поэта Джона Китса. Шелли на похоронах, глядя на нежное небо Рима и сверкающую роскошь цветов вокруг, обмолвился о том, как здесь прекрасно и тихо, и что можно было бы полюбить смерть при мысли, что будешь похоронен в таком очаровательном месте. Через три года это пророчество сбудется : Шелли утонет во время бури на своём корабле Ариэль, так и не доплыв до своей Мэри)

Но мало кто знает, что маленький цикл стихов о Вильяме, при всей своей трагической нежности простоты, сравнимой с синими туманами пейзажей на картинах Пьетро Перуджино , не так прост.

След маленьких ног на песке, Близ чужой и пустынной волны, Свет раковин в детской руке, Вы на миг были сердцу даны, Взор невинных и любящих глаз Был минутной усладой для нас.

На самом деле, в этих стихах мучительно перекликаются три души, три звезды : Мэри, Вильям и Фанни, несчастная сестра Мэри, эта золушка, в холодном доме Годвин, из которого Шелли совершил побег с юной Мэри в бурю на корабле. Фанни была безответно влюблена в Шелли, и вскоре после их побега покончила с собой, выпив настойку опия.

В дневнике у матери Мэри, писательницы Мэри Уолстонкрафт, - а эту великую женщину и феминистку, Шелли, сам борец за права женщин, очень ценил, - упоминается о бегстве на корабле в её юности, о "следах на песке" маленьких ножек Фанни. Шелли всю свою жизнь мучился этой трагической смертью Фанни ( Сомерсет Моэм потом обыграет эту смерть в "Бремя страстей человеческих" в смерти Фани, но там и в главном герое будут переливаться образы Шелли, Байрона и Китса), и когда он писал стих о Вильяме со "следами ног на песке", он думал и о Фанни - палимпсест страдания воспоминаний. "Фанни умерла, как умирают цветы - тихо, без упрёка," глядя на небо окна ( так писал о Фанни Бальмонт, этот гениальный переводчик Шелли, в какой-то загадочной аллитерации судьбы - не говоря уже о фамилии, - участвующий в жизни стихов Шелли так же, как в жизни Шелли участвовал Байрон : так же как и Байрон, Бальмон имел страсть к языкам, мрачную страстность души и нежный свет сердца... и даже демонически хромал, как и Байрон, ибо пал не с неба - как Байрон, - но выбросился в голубое небо окна.) Со временем, Шелли стали мучить невралгические боли, и он стал спасаться опием, бессознательно, гомеопатически умирая и воссоединяясь в своих грёзах с Фанни, уносясь с ней в творческие миражи.

Завершить "рецензию" хотелось бы одним символическим эпизодом из жизни Шелли. В один из воскресных и солнечных итальянских дней, Мэри пригласила к себе в гости знакомых англичанок. Шелли почему-то запаздывал, и потому сели за стол без него. Из окна лился синий, ласковый свет, журчала весёлая речь женщин, похожих на нимф возле ручья... Вдруг, одна из женщин воскликнула : "боже мой!". Все повернули головы по направлению её взгляда, и увидели, как совершенно обнажённый Шелли, робко передвигается, словно белый луч, прячущийся за "шторкой" платья служанки.

• Перси - прошептала Мэри, - как ты... как вы осмелились? ( сдержанная улыбка глаз Мэри)

Джон Уотерхаус - Гилас и нимфы.

Просто у меня сейчас "Ариэль или жизнь Шелли" Андре Моруа, уже вторая писательская биография, вышед шая из-под бойкого пира французского академика. И захотелось составить представление о поэзии Перси Шелли, более известном ныне в качестве супруга Мэри Шелли.В свою очередь более известной, как автора "Франкенштейна или современного Прометея". Я понимаю, что обилие мифологизмов на один квадратный сантиметр текста превышает разумные пределы,но тут уж ничего не поделаешь. Любили в их маленьком изысканном кружке высокие материи.

И я подумала: а не составить ли собственного впечатления о стихах Шелли? И стала читать. Нет, не в оригинале, переводные. И нет, это плохие стихи, каким бы там Ариэлем он себя не мнил и каким бы не казался мэтру Моруа. Этот красавчик баронет, "всевышней волею Зевеса наследник всех своих родных" вообще представляется мне если каким талантом и одаренным сверх меры - так талантом упорства в нон-конформизме на грани ослиного упрямства.

Выбранное для иллюстрации стихотворение, исполненное трогательной нежности по отношению к девушке,которая стала первой женой поэта (девятнадцатилетний Шелли женился на шестнадцатилетней дочери трактирщика Харриэтт Уэстбрук - чудовищный мезальянс). Так вот, стихотворение оставляет за рамками нежных воздыханий предложение, сделанное молодым мужем, разделить брачное ложе с его лучшим другом Томасом Хоггом (а чо, они современные люди). Девушка не оценила щедрости предложения, брак распался. Позже таким же доверием Перси одарит вторую жену Мэри. И та тоже окажется слишком косной и погрязшей в консерватизме, чтобы последовать за мужем и его другом в благословенный край свободной любви. Как-то так.

К Харриэт

Дано смирять мятежность нашу Исполненным любви глазам, И нежность бросит в жизни чашу Целительный бальзам. Все беды минут во мгновенье: Я избран! Мне - благословенье!

О Харриэт! Кто раз испил До дна твой взор лучистый, Тот сумрак жизни победил... Но, друг мой, в страсти чистой Признаться я не поспешил - И тем презренье заслужил.

О Харриэт, в твоих лишь силах Не очерстветь средь суеты; Меж ненавистников унылых Добра, нежна лишь ты, И хрупкая твоя отвага Заменит мне земные блага.

Твой друг в страданьях изнемог, Черты как неживые. Твое лишь имя, слышит Бог, Твердят уста больные... Но не цели его недуг: Страшится здравья он, не мук.

Я отвергаю уверенья, Что ты - мой гений злой. То гордости и озлобленья Был голос, а не твой. Но гордость краше есть, чем эта: Пусть не люби - жалей поэта!