Идиот. Бесы

Здравствуйте! Меня зовут Наташа, мне 30 лет и я Идиот.

Много лет я боялась русской классической литературы. Подавляющее большинство писателей просто не существовали для меня, а Толстой и Достоевский дико пугали. До такой степени, что я начала демонизировать их произведения - я ничего не пойму, это для другого уровня развития и восприятия, это для особо вдумчивых и сосредоточенных, а я что, кто я такая пред ними.
Решительно замахнувшись на Льва Николаевича, я больно получила по носу. Это напугало меня дополнительно, но нельзя жить без Достоевского в этом мире и я пристроилась с “Идиотом” в очередной тур Долгостроя.

Что я могу вам сказать...

Вероятно, моя книгожизнь до Достоевского и после него - это будут две разные жизни.

Вероятно, таких удивительных людей я больше не встречу у других авторов - даже отрицательные персонажи не совсем черные, они все, каждая второстепенная букашка, имеют Мотивы, Мысли, Чувства. Кто-то вызывает раздражение, кто-то требует участия - но никто из них не похож на картонную декорацию.

Вероятно, Достоевский - самый перечитываемый писатель. С первого раза я уяснила сюжет, но сколько там сказано личного от самого автора! Он словно приглашает к разговору на самые разные темы и, хотя собеседник он многословный и увлекающийся, мне было бы с ним интересно.

Вероятно, зря я столько лет боялась Фёдора Михайловича и отказывала себе в таком замечательном удовольствии. Говорю же, Идиот.

Рыцарь бедный…

Я так долго решалась написать рецензию на мою самую любимую книгу, которая всегда вызывает у меня бурю эмоций, ТАК ОНА ХОРОША! Помню, как читала «Идиота» впервые, как была потрясена, как не могла заснуть ночью, как перечитывала некоторые моменты по несколько раз. Я полюбила героев этой книги всей душой, а особенно, конечно, князя.
Читала, что Федор Михайлович задался целью «изобразить вполне прекрасного человека» когда стал писать роман «Идиот». Достоевский считал, что эта задача безмерна, и потому все писатели всегда перед нею пасовали. По его мнению из прекрасных лиц в литературе стоит всего законченное Дон–Кихот. Но он прекрасен единственно потому, что в то же время и смешон, а потому Достоевский специально наделил своего героя болезнью, которая должна была бы внушать неприязнь. Этот момент очень важен не только тем, что на душевном здоровье героя завязана интрига романа, но и тем, что болезнь нисколько не отталкивает от князя… Он воплощение добра, бескорыстия, честности, и часто именно за это его и называли «идиотом», но почти каждый чувствовал в нем человека в высшей степени прекрасного!

Аглая: «…здесь все, все не стоят вашего мизинца, ни ума, ни сердца вашего! Вы честнее всех, благороднее всех, лучше всех, добрее всех, умнее всех! Здесь есть недостойные нагнуться и поднять платок, который вы сейчас уронили!»

Ипполит: «Стойте так, я буду смотреть. Я с Человеком прощусь»

Елизавета Прокофьевна: «Я вижу, что вы добрейший молодой человек»

Настасья Филипповна: «Прощай, князь, в первый раз человека видела!»

Князь деликатен в высшей степени, встретившись со злобою, он не возмущен ею, а стыдится за человека и не боится быть смешным:

Князю особенно свойственна жалость. В Швейцарии он из жалостью к Мари смог достучаться до чувств детей, чем осчастливил бедную девушку перед смертью и был счастлив сам. Весь роман его с Настасьею Филипповною это проявление жалости.

Лев Николаевич пытался помочь окружающим его людям, вылечить их души своей добротой и проницательностью… Всякое слово имело для него особый смысл:

Достоевскому удался замысел об идеальном человеке - каждое слово, каждое движение героя строго обдумано и глубоко прочувствовано. Федор Михайлович от имени князя описал многое, что в свое время было пережито им самим: чувства вызванные картиной «Мертвый Христос», ощущения осужденного на казнь человека - может именно поэтому эти эпизоды так трогают сердце!

Жаль, что князь не оказался среди людей менее гордых, несчастливых, обиженных. Жаль, что он не смог помочь всем, кому хотел. Жаль, что его сердце и душа не выдержали страшного напряжения. Жаль, что все так закончилось…

А завершить свою путанную эмоциональную рецензию я хотела бы стихотворением Пушкина, которое упоминается в этой необыкновенной книге и как нельзя лучше подходит нашему герою:

Жил на свете рыцарь бедный
Молчаливый и простой,
С виду сумрачный и бледный,
Духом смелый и прямой.

Он имел одно виденье,
Непостижное уму, —
И глубоко впечатленье
В сердце врезалось ему.

С той поры, сгорев душою,
Он на женщин не смотрел,
Он до гроба ни с одною
Молвить слова не хотел.

Он себе на шею четки
Вместо шарфа навязал,
И с лица стальной решетки
Ни пред кем не подымал,

Полон чистою любовью,
Верен сладостной мечте,
А. М. D. своею кровью
Начертал он на щите.

И в пустынях Палестины,
Между тем как по скалам
Мчались в битву паладины,
Именуя громко дам,

Lumen coeli, sancta Rosa!
Восклицал он дик и рьян,
И как гром его угроза
Поражала мусульман…

Возвратясь в свой замок дальный,
Жил он, строго заключен,
Всё безмолвный, всё печальный,
Как безумец умер он...

Как может не полюбиться город, где дети, прогуливая школу, кормят чипсами “Pringles” не воробьев, а чаек. Где не привыкли беречь солнечный свет? Где на улицах дегенеративного искусства больше, чем в Париже, а в переулках готического квартала изо всех щелей тянет марихуаной? И еще – везде пальмы тепло и море, как в Сочи. Хотя, я не был в Сочи.

Так получилось, что несколько дней в Барселоне я провел в полном одиночестве. Компанию мне составлял только Федор Михайлович Достоевский. Я слушал с телефона роман «Бесы». И утром одного из таких одиноких дней я решил взойти на гору Тибидабо, чтобы увидеть красоту мира. Я позавтракал, перелил вчерашние остатки красного вина из стеклянной бутылки в пластиковую, положил ее в рюкзак, бросил туда же карту и запасные носки. На всякий случай взял со стола пачку сигар и вышел из квартиры.

На метро я доехал до станции Тибидабо. Поднялся. Ярко светило солнце, и день обещал быть прекрасным. Однако знаменитый синий туристический трамвайчик, следующий к подножью горы, про который я читал в путеводителе, не ходил. Не сезон. Я распутал наушники, включил книгу, сделал глоток вина, и пошел пешком по сверкающим рельсам пустого города. Бесноватая свита Достоевского полетела за мной.

«Россия, как она есть, не имеет будущности», – заговорил в ушах Кармазинов, это страна «деревянная, нищая и... опасная» и надо уезжать в Европу, где каменные строения, где хоть что-то стоит прочно. Когда я дошел до горы, оказалось, что в январе не работает и фуникулер. Сувенирные лотки стояли накрытые железными коробами. И я пошел вверх по грунтовой дорожке, по обеим сторонам которой росли лиственницы и туи, наполняя воздух чуть кислым хвойным запахом.

Я взбирался почти три часа. За это время мимо меня проскочили только три велосипедиста и одна белка. С каждым новым витком дороги город под ногами становился все дальше, все условнее. Живая материя уступала место простой геометрии, и разрасталось небо: синее с прихотливо ползущими облаками над шахматной доской расчерченного города. Схемы начались и в романе. Разделение человечества не две неравные части проповедовал Шигалев, «одна десятая доля получает свободу личности и безграничное право над остальными девятью десятыми». Потом со своим сумасшедшим проектом вступил Петр Верховенский: «Рабы должны быть равны: без деспотизма еще не бывало ни свободы, ни равенства». Потом маньяк Кириллов, идеолог самоубийства, Шатов – с народом «богоносцем»…

Я шел и меня поражал контраст между невероятной одержимостью в русском романе и сонной умиротворенностью европейской жизни. Если бы сейчас, по дороге в гору, я остановил одного из велосипедистов и попытался растолковать какой-нибудь из вопросов Достоевского, он бы обязательно вызвал скорую помощь. И был бы, по своему, прав. Для меня же все вопросы, поднятые в романе, совсем не кажутся устаревшими. Мы продолжаем быть такими же одержимыми, я чувствую это в своей фейсбучной ленте, в разговорах с друзьями.

Роман неправильно трактуют как критику революционного нигилизма, нечаевщины. Роман посвящен нигилизму вообще, проявленному во всех идеологических направлениях. Есть здесь бесы социализма и есть бесы либерализма. А Шатов исповедует вообще националистические идеи сурового консерватизма, близкие Достоевскому. Но и его автор делает одержимым. «Бесы» – роман об одержимых. О тех, кого «съела идея». Кто выше Бога и человечности поставил революцию, национальную идею или представления о прогрессе.

Погруженный в русские вопросы, я взошел на вершину горы к большому собору. У входа в него на каменной ступеньке сидели двое бродяг, девушка с пирсингом в носу, одетая грязненько, но по последней европейской моде, в лосины и крупные широкие полусапожки и длинноволосый парень в вельветовом пиджаке. А с ними – красивая статная собака, дог. Она стояла неподвижно в жестких лучах заходящего солнца перед сводчатыми дверями и будто сторожила святыню. Больше никого. За храмом открывалась широкая панорама с пустыми зелеными склонами гор, за которыми был виден уже какой-то другой город.

Я зашел внутрь храма, чтобы немного передохнуть после долгого восхождения. Посидел, послушал григорианский хорал в записи и понял, что жутко проголодался. Я вышел на улицу стал оглядываться вокруг. В окнах большого ресторана, напротив меня, были перевернуты стулья. Видимо, до начала сезона. По перилам летней веранды расхаживал праздный кот. Чуть ниже один ресторанчик все-таки работал. Смешливая сеньора-официантка и, наверное, по совместительству хозяйка, совсем не понимала по-английски. Я хотел заказать красного вина, но жестикулировал так неловко, что она чуть не принесла мне кока-колы. А дальше все было сказочно – полбутылки вина, полцыпленка, салат из грубо нарезанных овощей, где кольца лука только облиты винным уксусом, оливки и куски ветчины. И хоть сеньора не принесла ничего из того, что я заказывал, было ужасно вкусно.

Когда я рассчитался и вышел из ресторанчика, солнце заходило. Длинные острые тени туи нарезали дорогу аккуратными треугольниками. Я вспомнил про сигары в рюкзаке и решил выкурить одну. Я сел на скамейку, закурил, выпустил большой клуб дыма и посмотрел на город: паэлья, хамон, кофе-соло и никаких страданий. Скукота. Я вновь распутал наушники и включил плеер. Достоевский продолжил свою горячечную скороговорку. «Какое счастье, что у меня есть дом», – подумал я.

Не столь часты мои встречи с героями Достоевского, и ныне я понимаю отчего. На фоне его героев и происходящих с ними событий читатель кажется сам себе маленьким и будто ничтожным, собственная жизнь какой-то мелкой, характер - неглубоким. Ну еще бы, нет в нас той страсти и исступленности, нет широких жестов и порывов души, не можем мы, подобно персонажам, спокойно и великодушно отдавать любовь всей жизни другому, не в состоянии спокойно смотреть за тем, как в огонь летят сотни тысяч рублей ассигнациями (это и сейчас большие деньги, а уж в девятнадцатом-то веке!..), нет в нас того океана чувств... После его книг нужен месяц (а то и два), чтобы прийти в себя, вновь и вновь задаваясь вопросом, а что это было?

История любви? Полноте. Да разве можно любить сразу обеих - скорее уж не любишь в таком случае никого. Причиняя боль, разве любишь? Серьезно? Любовный треугольник, представленный автором, был слишком острым и пронзал углами насквозь всех своих участников, доводя Настасью Филипповну до полного помешательства, князя - до болезни, Аглаю Епанчину - до отчаяния. Любовь должна приносить радость, но, видимо, только в теории: в романе Федора Михайловича она ложилась тяжким бременем, пригибая окончательно к земле, она сводила с ума и доводила до преступлений (Рогожин) - я уж молчу про зависть и подлость (Ганя Иволгин), пышным цветом распускавшиеся на страницах книги.

Любовь - то хрупкое и нежное романтическое чувство - вмиг становилась товаром и предметом торга, средством подняться по служебной и социальной лестнице, золотым кубком за достижения по жизни. Нет, не любили здесь, в книге по-настоящему, вот чтобы в самом деле - отдать и больше не навязываться, уйти в сторонку, молча и без претензий. Я видела здесь материнскую любовь, сестринскую, отцовскую, но любовь мужчины и женщины - увы и ах... не нашла...

Можно ли спасти всех, и главное - стоит ли? Не лучше ли в таком случае начать с самого себя, свою вечную душу спасти, сохранить и преумножить ее богатства, не гоняясь за призрачным счастьем, не стучась в двери, за которыми тебя не ждут?

А может, это и была история поиска себя в мириаде людских судеб? Мы открываем свои внутренние качества через взаимоотношения с другими: учимся смирению и гордости, умению постоять за себя и настоять на своем, умению отличать друзей от врагов, не соблазняясь красивыми фразами о вечной дружбе и непреходящей любви...

Пресловутая история успеха в обществе? Когда, чтобы добиться признания, желательно несильно выделяться из массы: оригинальность, разумеется, приветствуется, но не до такой же степени.

История загубленной жизни, да еще и не одной? И это тоже...

Сложно говорить внятно и последовательно, о чем же на самом деле "Идиот" Достоевского, потому что для каждого он свой. Каждого из читателей, думаю. привлечет в нем что-то свое, уникальное.

Мне, к примеру, отозвались в сердце предсмертные исповеди одного из второстепенных героев романа - умирающего от чахотки Ипполита и размышляющего о человеческой ординарности, гении и таланте, а также о зависти и слабости тех, кто лишен подобных талантов и способностей.

Мне очень близки оказались финальные рассуждения еще одного не самого главного персонажа в книге - Евгения Павловича Р. - о том, чем на самом деле была "любовь" Льва Николаевича Мышкина к роковой черноглазой колдунье.

Я понимала переживания Елизаветы Прокофьевны, тревожащейся за своих дочерей: в книге рвались некоторых из тонких семейных нитей, а другие, напротив, будто становились крепче.

Удивительное дело, главные герои книги, вроде бы знакомые по блестящей экранизации романа с Евгением Мироновым в главной роли, вдруг оказались для меня незнакомцами. Вот что значит взгляд автора и взгляд режиссера. Мышкин, этот добрый, нежно-трепетный, невероятно чувствительный и ранимый молодой человек, к концу произведения стал немного сдавать в моих глазах. Каждый человек - это целая Вселенная, и мышкинская Вселенная вдруг начала наполняться для меня мрачно-грязными оттенками, его рассуждения о христианстве и оскорбления людей другой веры, кажется, добили окончательно. Ты можешь верить во что-то, отдавая этому силы и время, но, думается ты не имеешь морального права оскорблять и принижать при этом чувств и убеждений других. Его милосердная любовь-жалость тоже начала казаться неким благодеянием (подаянием даже), которого не просили - лишним, ненужным, вредным. Настасья Филипповна и не поверила в нее до конца, я тоже не верю...

Жаль всех, бесконечно жаль всех в этом романе. Запутанный писателем клубок судьба распутать была уже не в силах.

Чертовски рада, что наконец-то дошла до этого романа. И открыла его сейчас - в зрелом возрасте. Думаю, в юности бы не поняла бы и половины. Хотя о чем это я: мне кажется, и до сих не поняла до конца. Достоевский не морализаторствует, тем и сложен: не что хотел сказать, а чему хотел научить? Ответов мы, разумеется, уже никогда не узнаем, но прикоснуться к прекрасному было приятно. На фоне всех красочных и ярких современных, зачастую однодневных книжечек, которые забудутся через неделю после прочтения, "Идиот" кажется серым монолитным столпом, вечным, неизменным. Немым укором. Немым примером, как должно жить и как все-таки не стоит.

На очереди - роман Достоевского "Подросток". Не знаю, скоро ли доберусь или нет, но уже явственно предвкушаю то интеллектуальное наслаждение, которое меня, по всей видимости, ждет.

Вот тут мы с Генри Миллером совпали, Достоевский у меня, действительно, был вместо первой любви: маленький провинциальный городок, весна, томление, девушка под кустом сирени читает книгу, кусает губы. Да и как не кусать, когда там Настасья Филипповна – инфернальница – творит что-то не вполне еще понятное и душераздирающее. Потом декорации менялись много раз, но всегда, это был провал, как в болезнь («Князь, слетали вы когда-нибудь с колокольни?»), потому что любовь к Достоевскому – это диагноз. Федормихайловщина неизлечима, ее мучительные рецидивы приходят весной и осенью, и ничего не остается, как вцепиться в какой-нибудь том и провести несколько дней в помрачающем разум бреду.

Не знаю, в который раз я перечитывала «Идиота», все сюжетные ходы давно выучены наизусть, но это не снимает напряжения, не может быть скуки при такой игре страстей и смыслов. Творчеству Достоевского, в принципе, свойственна двойственность, но в «Идиоте» она является самой сутью этого романа – здесь все дихотомично и находится в противостоянии. Герои разбиваются на пары, вращающиеся вокруг какого-то центра, пары рассыпаются и вновь складываются в комбинации: Аглая – Ганя – Настасья Филипповна, Ганя – Настасья Филипповна – Рогожин, Рогожин – Настасья Филипповна – князь Мышкин, Настасья Филипповна – князь Мышкин – Аглая, князь Мышкин – Аглая – Ганя.

Любопытно, но Настасья Филипповна и Аглая – по сути одна и та же женщина, только находящаяся в разных обстоятельствах. Для кого-то это может показаться парадоксом, но я, по крайней мере, не вижу большой разницы в характерах, хотя одна при этом ангел, а другая – демон. А если поменять их жизненными обстоятельствами, не получится ли все с точностью до наоборот? Да, Аглая чиста и ищет себе муку, Настасья Филипповна изломана и не может от своей муки освободиться, а темперамент – тот же, и обе прекрасны. Когда они стоят друг напротив друга – это зеркало, которое каждой хочется разбить, не удивительно, что князь смешался. Мне кажется, что для Достоевского они обе – женщина вообще, та Женщина, вокруг которой вертится мир.

Про пару князь Мышкин и Рогожин сказать можно много, но всего не выскажешь. Если в двух словах: враги и братья. Если еще пару слов добавить: юродивый и зверь. Если пойти дальше: дух и тело. А если подняться на самый высокий уровень: Иисус и Дьявол. Я именно в этот раз обратила внимание на вездесущесть Рогожина. Эти глаза, сверкающие в толпе, эта стоящая за углом фигура, эти внезапные появления. Он ведь не только для князя Мышкина становится кошмаром. Ипполит видит его у себя в темноте комнаты: «Вы приходили ко мне и сидели молча у меня на стуле, у окна, целый час; больше; в первом и во втором часу пополуночи; вы потом встали и ушли в третьем часу... Это были вы, вы! Зачем вы пугали меня, зачем вы приходили мучить меня, - не понимаю, но это были вы!» Согласитесь, это больше, чем просто купчик буйного нрава? У меня здесь возникает параллель с «Братьями Карамазовыми», с той сценой, когда черт приходит к Ивану. И Настасью Филипповну к Рогожину тянет, как в омут. Это ее искушение и погибель.

Но у погибели есть противовес: князь-идиот. Несколько раз в романе возникает образ Христа, снятого с креста на картине Гольбейна, копия с которой висит у Рогожина в кабинете. «Да от этой картины у иного еще вера может пропасть!» - восклицает князь Мышкин. Этот Христос каким-то образом привязывается к князю. Юродивый, Иисусик… А вы в Бога веруете, господа? Не в того, который во славе, а в того, который лежит с посиневшим мертвым лицом? А послушаете вы его, если он явится в вашу гостиную, будет говорить несалонные вещи, размахивать руками и под конец ринется на пол с «диким криком «духа, сотрясшего и повергшего»»? Нет, помилуйте, это же дурной тон. И все эти странные идеи тоже. Невозможно. И получается, что лишь один Рогожин, брат названный и враг кровный, способен понять и полюбить в ненависти. И оба обречены. Потому что оба «по ту сторону добра и зла», оба не вписываются в рамки приличного, только отклонения у них в разные стороны. В этом весь Достоевский: он от пошлой по сути историйки (но не без пикантности), приходит к вечному противостоянию, которое нельзя ни разрешить, ни нарушить, иначе все полетит в тартарары. Ну разве что когда-нибудь, после судной трубы… Или нет? А это уже вопрос не романный.

В процессе общения о Достоевском и о его книге "Двойник" понял, что так и не написал рецензию об этом шедевре.
Так ёмко и двусмысленно дать название книге - уже талант!
О сюжете глупо было бы с моей стороны что-то писать, поэтому не буду.
Лучше о чувствах и эмоциях.
150 лет прошло, а если посмотреть, то ничего толком и не поменялось.
Люди по-прежнему в поисках денег и славы, забывая про мораль, искренность и любовь к ближним. Страсть и безумие возвышаются над духовностью и совестливостью. И если ты хоть на долю сантиметра не вписываешься в норму этой жизни, то в глазах "нормальных" окружающих становишься похож на идиота и блаженного.
Как итог, чувствуя себя лишним, многие начинают сходить с ума, но что это для них: погибель или спасение, не знает никто.
Прошло больше года, как я прочитал эту книгу, но начав писать отзыв на неё, во мне вновь проснулись все те эмоции, которые я испытал, когда читал это великое произведение.
Пожалуйста, пускай она появится в ваших личных списках Книг, которые нужно обязательно прочитать.
У меня всё. Спасибо за внимание и уделённое время!

Этой книги Достоевского изначально в моих читательских планах на год не было. Но, как обычно, в дело вмешался случай: посмотрев в начале весны потрясающий сериал-экранизацию с Максимом Матвеевым в главной роли, была так впечатлена, что немедленно внесла роман в свой виш-лист. Да, классика часто оказывается увлекательной на экране: помню, с таким же интересом смотрела в свое время "Идиот" и "Преступление и наказание". Динамичность сюжета, яркие характеры, интрига, необычная история любви-нелюбви, тайное общество - ну чего еще желать (притом что Матвеев никогда не был моим любимым актером)?

К роману подходила настороженно - сказывались ожидания (прежде всего, от сюжета) + в голове была законченная картинка действия, да и образы персонажей были уже зрительно сформированы. Но роман, напротив, превзошел всевозможные ожидания - в кино ведь трудно, как ни крути, передать мысли героев. Вот чувства - пожалуйста, а что думает герой, часто оказывается за кадром. Здесь же, в книге, такое полноводье дум, что начинаешь проникаться мотивами героев, они тебе становятся ближе и понятнее. В кино не так - да. там эффектнее их появление, но как личности они для нас больше закрыты...

Николай Ставрогин - главное лицо сериала - в книге же отнюдь не ключевой персонаж, хотя все так или иначе крутится вокруг него, только "круговорот" этот больше любовного свойства. Вообще, ставрогинский типаж - притягательный типаж этакого ловеласа, походя разбивающегося девичьи сердца (странно, что на роль эту выбрали Матвеева) и между делом играющего в политику. Именно что "играющего" - не революционер он по натуре, он слишком сосредоточен на своей собственной персоне. Оттого и любовные линии, связанные с ним, странно-туманные, он и женщин не любит, не то что народ в общем смысле (крестьян, рабочих). Ему мерещится подвиг, он так и норовит испытать свою волю и силу духа (вот к чему был этот тайный брак с юродивой?), а запоздалое прозрение уже не в силах что-либо изменить: оказывается, подлинное счастье было всегда близко - руку протяни - да поздно...

" Я знал, что не люблю тебя и погубил тебя.

Я не мог устоять против света, озарившего мое сердце, когда ты вчера вошла ко мне. сама, одна, первая...

Я вдруг поверил...Я, может быть, верую еще и теперь..." (о, сколько в этом самолюбования и эти бесконечные "я"...)

Петр Верховенский уже гораздо ближе к тематике тайной подпольной деятельности, хотя бы потому что о деле он думает всегда, жаль, не о народе. Собственные амбиции - быть главным и первым, тайным провокатором, а возможно, и палачом - заслоняют от него смысл революции, "чистой русской мысли".

- Нет, никто не донесет. Но - кучка должна оставаться кучкой и слушаться, или я их...

Экая дрянь, народ, однако!

Кириллов большой оригинал в отношениях с Богом: верить в него он не может, но и не верить - тоже, остается проявить "своеволие", доказав, что Бога нет, а заодно послужить целям общества, подлым, низким, лицемерным...

- Бог необходим, а потому должен быть.

• Ну, и прекрасно.
• Но я знаю, что Его нет и не может быть.
• Это вернее.
• Неужели ты не понимаешь, что человеку с такими двумя мыслями нельзя оставаться в живых?...

  Шатов и вовсе в обществе давно разочаровался, в смысле и целях организации, в жизни своей запутался (одни отношения с женой чего стоят), но и порвать с тайной организацией так просто не получится - он слишком много знает...

  Женские образы большей частью показались мне скучны - увидеть Ставрогина и ...влюбиться до потери пульса: Лиза, Даша, Марья Тимофеевна, жена Шатова... Ревность, обиды, капризы, обмороки - предсказуемо и банально.

  Из понравившихся мне героинь отмечу лишь Варвару Петровну - вот уж в ком ум и житейская смекалка - и губернаторшу, Юлию Михайловну, 40-летнюю светскую дурочку, решившуюся вдруг быть наравне с молодежью, организующую свой салон, литературные вечера и проч. - глупость, конечно, не порок, но читать эти страницы было весьма презабавно)

  Для того чтобы быть истинным революционером, надо быть одиночкой по жизни, не связанным ни брачными, ни какими другими обетами и обязательствами, и хотя бы иногда задумываться: а ради чего вот эти все вот собрания, прокламации?..

  Конец бесславный, но вполне закономерный...Потрясающий роман, глубокий и красивый. И хоть представленные автором образы по большей части были мне несимпатичны и более того, отвратительны, есть здесь о чем задуматься - тема пути России и тема веры вне времени...

А вот давайте честно, а то зачем ходить вокруг да около, как только дело касается обаяния тяжёлого и мрачного...
Вкус к истерике, вкус к серёзному и масштабному, доминирующий в путаной, но необычайно сильной манере Фёдора Михайловича, побеждает все возможные плюсы умеренной и правильной прозы, которую мы называем "хорошей".

Однажды мне довелось слышать сравнение Достоевского с "Мерседесом". Мол, люди, не разбирающиеся в машинах, на вопрос "какая машина лучше", всегда отвечают "Мерседес". Потому что это бренд, это притча во языцех, это слава над известностью, это то, как мы ассоциируем слово "литература" с именем Достоевского.

Действительно, очень многие читающие люди, особенно молодые читающие люди, называют ФМ своим любимым автором. Его романы - едва ли не единственный эмоционально усвоенный материал из школьной программы. Но оттого ли это, что Достоевский как Мерседес? Оттого ли это, что люди плохо разбираются в машинах?
О, нет - полагаю с несвойственным мне оптимизмом. Достоесвкий - это тот автор, коим можно болеть, коим можно страдать, на нём учишься и мужаешь. Он - лучшее нетривиальное образование души. Он не врёт, не подлизывается к истине, умеет видеть хорошее в плохом и похое в хорошем. В конце концов, мало в чьих строках любовь так жива, трепетна, беспола и бесадресна, как в строках Достоевского. Под крылом его авторитета действительно тепло и спокойно за свою советь, как обещают учебники, монографии и список "главных книг" Бродского.

Но "Бесы" - не "Идиот". Они даже более, чем "Преступление и наказание" ,учат от обратного.

Поэтому, думаю, мне повезло, что я взалась их читать уже сейчас, а не три-четыре года назад. Бесы воплощают в себе противоречивую притягательность тяжести и боли, от которой часто открещиваются. Так, как, например, "Мастер и Маргарита" проверяет человека на притягательности зла. Бесы Достоевского будут помельче мефистофелевского пафоса Воланда, конечно. Они живут в душах эпохи, в героях времени, в тяжёлом сне русских сомнений. Казалось бы, не лучшая тема для современного читателя. Но чёрт возьми! - до чего прозорлив ум этого миролюбца!Будучи фанатиком судебных хроник и однодневных социальных разбирательств, ФМ своих героев точит из чего-то... постоянного, неизбывного. Страшного. Темнота притягательна, так как свет в ней - победа усилий, а не данность.

Мотивы могут повторяться. Студенты - рассуждать, женщины - истеричить, чиновники - пить и цитировать Писание. Но повторяя себя вновь и вновь Достоевский всегда писал о разном. В "Идиоте" - об идеале, в "Братьях..." - о силе крови, в "Претуплении и наказании" - о теориях, в "Бесах" - о темноте. Ох, да что я такое толкую... везде о всём, и столько, сколько ни в какую эпопею не вместится. Тонны мыслей и ситуаций, тонны сомнений и уверенности, неподъёмная, пугающая наука ЖИТЬ.

Простейшая ситуация - приехать за наследством в Россию из-за границы. В общем, деньги получить. Получил и уехал обратно. И все? Куда там. Это же Достоевский. Ибо "кто от земли своей отказался, тот и от веры своей отказался". Правда, "Россия" - это для него почему-то в основном местные женщины. Два обстоятельства, оставившие неизгладимый след в жизни Достоевского, а равно и князя Мышкина, это неудавшаяся казнь плюс годы ссылки и эпилепсия. Эпилептик - барометр общества. Его припадки - показатель того, что что-то идет не так. Пошел град летом - знай, общество, ты двигаешься в смысловой тупик. Эпилептик чувствует на себе давление общества, все его существо сконцентрировано на каждом дне и при этом он совсем не борец. У него нет инструментов, традиционных для выживания, будь то воля или предприимчивость. Ему только дано все видеть и понимать, не теряя при этом человеческого облика. Память, которой частично лишен эпилептик, позволяет ему не помнить основного жизненного дерьма, поэтому он сохраняет некоторую первозданность. Как ребенок, которому еще нечего помнить или какая-нибудь старушка "божий одуванчик", которая уже ничего не помнит.

Компания очаровательных уродов в большинстве произведений Достоевского хорошо оттеняет главного героя. В "Идиоте" особенно, потому что Мышкин и так белая ворона, но на фоне остальных он выглядит белым страусом. Нежная картина - ангел и скотины. Весь ужас в том, что написано-то это все самим Достоевским и видно, что всех своих героев он действительно любит. И, что еще более ужасающе, понимает. О темных тайниках души автора, несмотря на многочисленные толстенькие тома его произведений, можно только догадываться. Личность автора всегда заслонена всепоглощающей любовью к каждой твари земной и болезненной набожностью. Фраза "теряю веру" тому подтверждение. На то и вера, чтобы быть фанатичной. А кто страшится ее потерять - тот сам ее для себя придумал. С придуманной верой жить куда более сложнее. Анализировать все это удается с трудом, так как сама натура довольно противоречива и слишком мнительна, а личность находится в подвале под семью замками. Вскрыв эти семь замков ("Преступление и наказание", "Братья Карамазовы", "Село Степанчиково" и т.д.), можно как-то с помощью ощущений прочувствовать что-то по-настоящему темное в "Подростке".

С течением времени произведение стало родным, герои старыми друзьями, но восприятие каждый раз новое. Обнаружил такие места в "Идиоте", о которых и не подозревал. Например, критику Достоевским людей обыкновенных, пользующихся всю жизнь результатами чужой творческой деятельности. Насколько актуальная и глубокая мысль. Мужские образы у Достоевского всегда были убийственны. Они все у него вздыхают, страдают и топчутся. Видимо, именно так автору и видится загадочная русская душа. Чем так провинился генерал Епанчин в своих предыдущих жизнях, что бог наградил его тремя дочерьми? Впрочем, он не один такой мученик, достаточно вспомнить папашу Беннета или Джеральда ОХара. Но выдавать Аглаю за князя я бы не рискнул изначально по причине родственных отношений в совокупности с явными признаками вырождения. Рецепт поведения для мошенника с князьями Мышкиными довольно прост - повинись во всех грехах, выставь себя мучеником, пострадай и укажи номер счета. Ну, или замуж - в зависимости от пола и пристрастий. Где бы их еще найти, этих князей. Сколько инициативных групп, целых сообществ сидят и ждут очередного князя Мышкина, чтобы быстренько помочь ему избавиться от нечаянных богатств.

Трагический финал закономерен и подтверждает то, что места для Мышкиных в нашем обществе нет. Что в отношениях с Настасьями Филипповнами не нужно ждать момента, когда у тебя поедет шифер, а гнать их сразу же босиком на мороз. Что идиотизм в этом мире где угодно, но только не там, где честность, дружелюбие и отсутствие меркантильных замыслов. Есть ли такое место сейчас? В литературе есть.

Милая моя Н.,
Пишу тебе нынче о прочитанном, как ты и просила. Помнится, ты все уговаривала меня, милая моя Н., прочесть нового для меня писателя, Федора Достоевского, по батюшке Михайловича, а мне все так страшно было, так страшно, что и не сказать в письме, а вдруг окажусь недостойной, не пойму чего, глупой окажусь, ведь ничего страшнее нет, чем показаться стыдной урой на публике. А ведь и ты давеча как начнешь бранить меня, судить за разные взгляды у нас между собой на книги, на мужчин некоторых, Якоба все мне вспоминаешь, чтоб ему икалось, на мироустройство опять же, на "женский вопрос" извечный. Так вот, милая Н., спешу тебе сообщить, что не спугнул меня Федор Михайлович, прочла я его книгу, измучила она меня, правда, ох, как измучила, всю душу мне изгрызла, тревожно мне теперь, беспокойно.

Уж атмосферу-то Федор Михайлович умеет сгустить, тревоги нагнать, аж коленки трясутся, ложись да помирай, ты права, милая, хорошая Н., описания его стилистически так выверены, уж так выверены, одними "бе" да "ме" князя Мышкина, героя заглавного, диота тамошнего, можно всю сцену описать, и так и делает г-н Достоевский, ой, а глаза-то, глаза черные, Рогожинские, про такое ты мне не писала, подруженька моя светлая. Уж как приснятся теперь, век помнить буду и тебя добрым словом поминать, да-да. А этот легендарный Петербург пред эпилепсией княжеской... мрачно, скушно, серо, Апокалипсис... сюжет так построен интересно, всяко у писателя тайна, всяко загадка, а потом потихонечку и отгадка открывается со всяких сторон, а потом опять тайна и загадка, все как мы любим.

Да, кстати, с непривычки давилась я, давилась давеча бесконечными "нынче" и "давеча", да так и пристали ко мне словечки, уж не сердись на меня, но так и тянет меня пересчитать, сколько же встречается раз в романе твоем любимом это "давеча", и ведь не обессудь, но так и сделаю, моченьки моей нет удержаться-то. Сто шестьдесят три, а ведь казалось бы...

Отдельно поблагодарю тебя за новых героев, что мы так любим обсуждать с тобою. Ведь это ж клад, сокровище несусветное. Как так Федор Михайлович написал, что по прочтении первой части князь таков, а во второй - глянь, и поворотился другой стороной, и уже не ангел он искренний, а диот как ни на есть? Как он так написал, правда, что в первой части Настасья свет Филипповна - страстная страдалица, а уж во второй - глянь, и ура полоумная? И так за каждым персонажем числится, тут так, а сразу после - сяк. Диво дивное, как ни верти любого, а все с новой стороны открывается. Это чудо же.

По персонажам мне даже страшно рядить с тобою... а ну как спорить будем вдрызг, без обнимания? Ну вот взять князя, например, Мышкина. Да наказание же божье, а не мужчина. Все правду-матку режет, без дум, без интуиции, а ведь есть она у него, да поострей многих, но нерасчетлив он, уж слишком ангел. Люди ведь по сути своей овно, эгоисты, а рядом с ним, да на фоне его, еще овнее кажутся, ну кому ж такое понравится. Неужто ты бы хотела замуж за такого выйти, душа моя Н.? Да вот те крест, через пару недель сама металась бы в поисках Рогожина, как металась Настасья Филипповна, пропащая душа. Мне вот милее всего мерзотный мальчик Ипполит оказался, уж настолько котина, что и подумать нелегко, но ведь понятный человек же, как Лебедев - хоть и гнусь, и фу таким быть, нет, ладно, Лебедев совсем овно, не буду настаивать на человечности.

А в общем и целом, спешу отблагодарить тебя, милая моя Н., за достойнейшую книгу, закажу-ка я ее себе в бумаге в новейших магазинах, пусть постоит пока, перечитаю вскорости (нынче я обещаю только), да пусть откроется она мне с новой стороны. Желаю и тебе новых книжных радостей со всем твоим семейством.

Крепко-крепко тебя целующая
подруга Ю.