Метафизика труб. Косметика врага

С давних времён существует секта идиотов, которые противопоставляют чувственности ум. Это порочный круг: они лишают себя удовольствия, чтобы восхвалять свои интеллектуальные способности, что в результате их обедняет. Они все глупеют, а им кажется, что они блистательно умны, хотя нет на свете большей глупости, чем считать себя умным.
Наслаждение внушает уважение и восхищение по отношению к тому, что сделало его возможным, удовольствие будит мозг и делает его виртуозным и глубоким. Магия этого так велика, что достаточно только подумать о наслаждении, чтобы его ощутить. Как только личность познала экстаз, она спасена. А торжествующая фригидность пусть празднует собственное небытие.

На самом деле Бог был воплощением силы инертности – самой мощной из всех сил. Эта сила также и самая парадоксальная: что может быть более странным, чем неумолимая власть, которая исходит от того, что не движется. Сила инертности – это зачаточная мощь. Если какой то народ отказывается от применения лёгкого прогресса, если десять мужчин не в состоянии сдвинуть машину с места, если ребёнок часами вяло сидит перед телевизором, а идея, бессмысленность которой доказана, продолжает приносить вред, с удивлением и страхом ощущаешь власть неподвижного.

Кому довелось встретиться со смертью лицом к лицу и ускользнуть из ее объятий, уже никогда не расстанется со своей Эвридикой: он знает, что несет на себе ее печать, и не желает больше заглядывать ей в лицо. Смерть как черная дыра, как комната с зашторенными окнами, как беспросветное одиночество страшит и одновременно манит сладостной надеждой на успокоение. Не сопротивляйся, поддайся этому соблазну - и тебя ждет вечный покой и вечный сон. Эвридика заманивает нас столь искусно, что порой мы забываем почему должны сопротивляться ее чарам.
Но сопротивляться нужно, необходимо, потому что билет у нас только в одну сторону. А иначе не стоило бы и трудиться.

Тогда я избрала более милосердную тактику и решила соблазнить её. Я выступила вперёд и протянула ей руку с великодушной улыбкой, такими изображены Бог и Адам на потолке сикстинской капеллы: она отвернулась.
Кашима-сан отвергала меня. Она меня отрицала. Также, как существует антихрист, она была анти-я.
Я прониклась к ней глубокой жалостью. Как должно было быть тоскливо не обожать меня. Это было видно: Нишио-сан и другие верные мне светились счастьем, потому что любить меня было для них благом.
Кашима-сан не позволяла себе отдаться этой чудесной обязанности: это читалось в прекрасных чертах её лица, в выражении суровости и отрицания. Я крутилась около неё, наблюдая, выискивая причину её поведения. Мне и в голову не могло прийти, что дело было во мне, так сильно было моё убеждение в том, что я с головы до ног являлась неоспоримой ценностью планеты. Если аристократка-гувернантка не любила меня, значит, с ней было что-то не так.
И я нашла причину: пристально наблюдая за Кашима-сан, я заметила, что она страдала от сдержанности. Каждый раз, когда представлялся случай порадоваться, насладиться, восхититься чем-то, рот благородной дамы неумолимо сжимался: она сдерживала себя.
Словно удовольствия были недостойны её. Словно радость была отречением.

Может это обман зрения? Мне кажется, что Кашима-сан улыбается.
«Ты правильно улыбаешься. Когда свершается чья-то судьба, нужно улыбаться. Я счастлива от сознания, что мне больше не надо кормить карпов и я никогда не покину Японию».
Теперь я отчётливо вижу: Кашима-сан улыбается — она наконец-то мне улыбается! — а затем, не спеша уходит. Отныне я один на один со смертью. Я точно знаю, что Кашима-сан никого не предупредит, и я права.
Умереть требует времени. Я уже целую вечность нахожусь меж двух вод. Я снова думаю о Кашима-сан. Нет ничего более обаятельного, чем выражение лица человека, наблюдающего за вашей смертью и не пытающегося вас спасти. Ей было достаточно только опустить руку в бассейн, чтобы вернуть к жизни трёхлетнего ребёнка. Но если бы она это сделала, она не была бы Кашима-сан.