Охота на овец

Теперь же меня интересуют лишь точные числа. Только при их помощи и можно восстановить, как всё было на самом деле.

По-моему, ты слишком много думаешь наперёд.

В общем, было бы чтиво, а какое - неважно. Перетекавшая туда-сюда через кофейню студенческая братия то и дело оставляла ей что-нибудь почитать, и она трескала книги, точно жареную кукурузу, - от корки до корки, одну за другой.

Ви живите лише однією половиною свого "я" - інша ваша половина лишається неторканою.

Усі люди намагаються втекти від нудьги, а я - зануритись у неї, тобто ніби піти проти потоку людей у годину пік.

Все, все постепенно уходит в прошлое и исчезает там навсегда. Я сам исчезаю - чем дальше, тем больше.

Мир вокруг продолжал вертеться - только я, казалось, совершенно не двигался с места.

- Через такое небо,наверное, послания Бога проходят легче всего? - поинтересовался я .

• О нет, вовсе нет, - отвечал мне водитель с улыбкой.- Послания Бога и так уже есть во всем, что нас окружает. В цветах, в камнях, в облаках...
• А в автомобилях? - спросила моя подруга.
• И в автомобилях, - подтвердил водитель.
• Но ведь автомобили делают на заводах,- не удержался я.
• Во всем, что делают люди, обязательно скрывается воля Бога.

То карлик неведомый вертит Кармы веретено, наших судеб нити переплетая

Случай обычный. Но большинство людей ни за что не хочет считать «обычным случаем» собственную персону.

А) Я искал подходящее фото для макета рекламной страницы. В ящике стола
завалялся снимок хоккайдосской долины с овцами, который я и задействовал.
Мирная случайность из мирной, обычной жизни.
Б) Фотография уже давно дожидалась меня. Не в том, так в другом макете,
выходящем из моих рук, я все равно бы ее использовал.

-Так вы что же - и с Богом встречались?
-Ну разумеется. Я каждый вечер говорю с ним по телефону.

– Небось, хорошо, когда музыку играешь?
– Это если хорошо играешь. В этом-то и проблема. Чтобы научиться играть хорошо, нужно, чтобы слух был хороший. А с хорошим слухом уши могут завять от своей же игры, пока учишься.

Мы стояли на пороге огромной гостиной. Внутри было очень просторно и пахло, как в старом чулане. Запах этот я хорошо помнил с детства – запах Состарившегося Времени, какой всегда исходит от мебели, отслужившей свой век, или циновок, которыми больше никто не пользуется.

Я вспомнил Профессора, запершегося в темной комнатке захудалого саппоровского отеля, и у меня защемило сердце. Если бывает такой тип жизни – "жизнь, за которую не воздается", – то именно такая случилась у Профессора Овцы...

Здоровенные вороны сидели рядами на крышах и молча озирали город. Прямо перед складами раскинулось поле заповедно-дикого, в человеческий рост бурьяна, посреди которого чернели изъеденные дождями останки двух автомобилей. Покрышки со всех колес были сняты, капоты распахнуты, внутренности ампутированы.

Поелозив минут десять глазами по раскрытой странице, я захлопнул книгу и сунул обратно в карман. В голову абсолютно ничего не лезло. В голове моей толпились овцы; я скармливал им страницу за страницей какой-то нескончаемой писанины, и они послушно хрумкали бумагой, сжирая все подчистую.

Итак, мне двадцать девять. Еще полгода – и канет в Лету третий десяток лет жизни. Ничего, абсолютно ничего после себя не оставившее десятилетие. Во всем, что нажито, ценности – ни на грош; все, чего я добился, не имеет ни малейшего смысла. Если что и осталось со мною в итоге – так лишь эта самая Скука...

Все живое когда-нибудь становится мертвым.