Цитаты из книги Травести. Пьесы

«Единственный вход: рождение, единственный выход – смерть. Какие тебе еще ориентиры»

Не аплодируйте слишком громко - этот мир слишком стар.

Один китаеза, из династии Тан, – по мнению некоторых, большой философ, – ему однажды приснилось, что он – бабочка, и с этой минуты он уже никогда не был полностью уверен, что он не бабочка, которой снится, что она китайский философ... Двойное ощущение безопасности. Можно позавидовать.

Вообще говоря, всё можно считать законченным только тогда, когда дела так плохи, что хуже быть просто не могут.

Научный подход есть форма защиты от чистого чувства страха.

«Слушай, бывало с тобой когда-нибудь – внезапно – без всякого повода – идиотское ощущение, что не знаешь, как пишется «жена» – или «дом», – хотя сто раз писал эти слова – но ощущение такое, будто никогда не видел букв, стоящих в таком порядке?»

Думаю, я понял. Человек, разговаривающий сам с собой, но со смыслом, не более безумен, чем тот, кто говорит с другими, но несет околесицу.

...должно быть, был момент, тогда, в самом начале, когда мы могли сказать - нет. Но мы как-то его упустили.

Беннетт. Социальная революция, сэр. Сарр. Социальная революция? Дамы являются в оперу одни, без кавалеров, и курят? Что-нибудь в этом духе?

Обратите внимание на главную особенность Швейцарии: здесь не бывает войны. Даже когда война повсюду, в Швейцарии ее нет.

Альфред! Перестань ковырять в носу. Королевы совершают это… умственным путем… Это у них наследственное.

Факт смерти не имеет ничего общего с тем... как мы это видим... как это происходит. Это не кровь и не вопли и падение тел – смерть состоит не в этом. Просто дело в том, что человек больше не появляется, и все, – сейчас вы его видите, сейчас – нет, и правда только в том, что в эту минуту он здесь, а в следующую уже нет, и он больше не вернется – просто уход, скромный и необъявляемый, – отсутствие, становящееся весомым по мере того, как оно длится и длится, – пока, наконец, совсем не придавит.

Они (актеры) немножко не в форме, но когда они начнут умирать, то будут бесподобны. Смерть вызывает у них вдохновение.

Гильденстерн – Что сжигаем мосты, по которым сюда мчимся, не имея других доказательств своего движения, кроме воспоминаний о запахе дыма и предположения, что он вызывал слезы.

Розенкранц – Может, надо что-нибудь сделать? Что-нибудь конструктивное? А?

Гильденстерн Что? Маленькую плоскую пирамиду из человеческих тел?

Гильденстерн – Но ты проиграл, нет? Как насчет какого-нибудь грека, а? Вы ведь знакомы с античными трагедиями? С этими великими классиками убийств? Все эти типы, эдипы, оресты, инцесты, братья и сестры, лезущие друг на друга, а также само...

Розенкранц – Срамо...

Гильденстерн – Самоубийства... девы, возжаждавшие богов...

Розенкранц – И наоборот.

Актер.

- ... Знаете, что происходит со старым актером?

Гильденстерн.

- Нет. Что?

Актер.

- Ничего. Продолжает паясничать.

Человек, разговаривающий сам с собой, но со смыслом, не более безумен, чем человек, разговаривающий с другими, но несущий околесицу.