Мы. Рассказы

... на всех был я – капли меня, расплавленного, переплеснувшего через край.

Без нее завтрашнее солнце будет только кружочком из жести, и небо – выкрашенная синим жесть, и сам я.

И что это за странная манера – считать меня только чьей-то тенью. А может быть, сами вы все – мои тени. Разве я не населил вами эти страницы – еще недавно четырехугольные белые пустыни. Без меня разве бы увидели вас все те, кого я поведу за собой по узким тропинкам строк?

Человеческая история идет вверх кругами – как аэро. Круги разные – золотые, кровавые, но все они одинаково разделены на 360 градусов. И вот от нуля – вперед: 10, 20, 200, 360 градусов – опять нуль. Да, мы вернулись к нулю – да. Но для моего математически мыслящего ума ясно: нуль – совсем другой, новый. Мы пошли от нуля вправо – мы вернулись к нулю слева, и потому: вместо плюса нуль – у нас минус нуль. Понимаете?

Отчего же ты думаешь, что глупость - это нехорошо? Если бы человеческую глупость холили и лелеяли веками так же, как ум, может быть, из нее получилось бы нечто необычайно драгоценное.

Есть идеи глиняные – и есть идеи, навеки изваянные из золота или драгоценного нашего стекла. И чтобы определить материал идеи, нужно только капнуть на него сильнодействующей кислотой. Одну из таких кислот знали и древние: reductio ad finem

Весна. Из-за Зеленой Стены, с диких невидимых равнин, ветер несет желтую медовую пыль каких-то цветов. От этой сладкой пыли сохнут губы - ежеминутно проводишь по ним языком - и, должно быть, сладкие губы у всех встречных женщин (и мужчин тоже, конечно). Это несколько мешает логически мыслить.

И будто комната у меня - не четырехугольная, а круглая и без конца - кругом, кругом, и все одно и тоже, и нигде никаких дверей.

И что это за странная манера - считать меня только чьей-то тенью. А может быть, сами вы все - мои тени.

Я улыбаюсь - я не могу не улыбаться: из головы вытащили какую-то занозу, в голове легко,
пусто. Точнее: не пусто, но нет ничего постороннего, мешающего улыбаться

Я знаю, что это у меня есть - что я болен. И знаю еще - не хочется выздороветь. Вот не хочется, и все.

Вы, конечно, правы: я – неблагоразумен, я – болен, у меня – душа, я – микроб. Но разве цветение – не болезнь? Разве не больно, когда лопается почка?

Вот я - сейчас в ногу со всеми - и все-таки отдельно от всех. Я чувствую себя. Но ведь чувствуют себя, сознают свою индивидуальность - только засоренный глаз, нарывающий палец, больной зуб... Разве не ясно, что личное сознание - это только болезнь?

Но самым невероятным мне всегда казалось именно это: как тогдашняя — пусть даже зачаточная — государственная власть могла допустить, что люди жили без всякого подобия нашей Скрижали, без обязательных прогулок, без точного урегулирования сроков еды, вставали и ложились спать, когда им взбредет в голову; некоторые историки говорят даже, будто в те времена на улицах всю ночь горели огни, всю ночь по улицам ходили и ездили.

Смех – самое страшное оружие: смехом можно убить все – даже убийство.

«И тут я понял. Смех - самое страшное оружие... Им можно убить всё...даже убийство.»

Арифметически-безграмотную жалость знали только древние: нам она смешна.

«Она — из-под крылатого шлема, не отрывая глаз от бумаги, тихо:
— …Вчера вечером пришла ко мне с твоей запиской… Я знаю — я всё знаю: молчи. Но ведь ребенок — твой? И я её отправила — она уже там, за Стеною.
Она будет жить…»

«…вообще неизвестное органически враждебно человеку, (...)»

«Мне чудилось — сквозь какое-то толстое стекло — я вижу: бесконечно огромное, и одновременно бесконечно малое, (...)»