Время жить и время умирать

— Почему больше года? Нельзя же считать детство... Ведь это Бог знает когда было.
— Я и не считаю. Но я получил почти трехнедельный отпуск за два года, проведенные на передовой. Здесь я уже около двух недель. Это соответствует почти пятнадцати месяцам на фронте. Значит, если считать по двум неделям отпуска, я знаю тебя чуть не год.

— Тогда зачем жениться?
— А зачем дарить что-либо государству?

— Ничего — это тоже что-то, верно?
— Пожалуй.

Ничего не поделаешь! Эти старые козлы бродят по улицам и требуют, чтобы их приветствовали младшие по званию. В этом их жизнь.

Чудилось, будто весь город — это бесконечный морг, будто он весь в трауре, с квартирами-гробами — непрерывная траурная процессия.

— А разве, чтобы стать человеком, достаточно надеть штатское? — спросил Рейтер.
— Ясно. Что же еще?

Это была сильная, молодая, здоровая женщина, созданная, чтобы рожать детей. Она не понимала того, что читал Мюллер, но знала, что это смертный приговор и что через несколько минут жизнь, которая так неукротимо бьется в ее жилах, будет оборвана навеки: и все-таки она стояла спокойно, как будто ничего особенного не происходило и она просто немного озябла на утреннем морозе.

— Теперь и эсэсовцы уже не берут городов. Теперь и они отступают. В точности, как мы.
— Нет, не так. Мы не сжигаем и не расстреливаем все, что попадется на пути.

— Еще год назад я мочился этакой залихватской струей, как из шланга, — сказал он горько. — По-военному. Чувствовал себя отлично. Жратва классная! Шпарили вперед без оглядки, каждый день столько-то километров! Думал, скоро и по домам. А теперь мочусь, как дохлый шпак, безо всякого вкуса и настроения.
...
— Ясно. Ходи в героях пока не сдохнешь. Одним эсэсовцам можно еще мочиться, как людям.

- Это не бомбы, и не артиллерия,и не самолеты, Элизабет, - сказал он. - Это гроза.

• А для грозы не рановато?
• Для неё не существует расписаний.