Время жить и время умирать

Он обнял ее за плечи и почувствовал, как напряжено ее тело. В душе Гребера вдруг поднялась волна нежности. Элизабет вся подобралась, точно животное, почуявшее опасность; тут не было никакой позы, да она и не стремилась к ней, мужество было ее опорой, сама жизнь напряглась в ней при вое сирен, который теперь стал другим и возвещал смерть, и она не старалась это скрыть от себя.

-время, у нас его так мало.
-да, вчера его было еще много. а завтра нам будет казаться, что сегодня было много.

Медицинская сестра покрывает простыней окровавленную постель.

Иди с миром, сын мой! Забудь про строевой устав и попытайся быть человеком. Умереть проще, чем жить – особенно для вас, героическая молодежь и цвет нации!

Греберу вдруг стало стыдно. Он понял, что в такой обстановке не спрашивают, был человек месяц назад здоров или нет, – здесь спрашивают только: жив он или мертв – и больше ни о чем.
– Простите меня, – смущенно сказал он.
Лоозе покачал головой.
– Брось, Эрнст, нынче каждый думает только о себе. Слишком много горя на свете…

– Да они же всегда были ублюдками, – заявила она. – Я знаю точно. Явные ублюдки.
– Теперь все уже давно переменилось, как с японцами. Японцы теперь тоже арийцы, с тех пор как сделались нашими союзниками. Желтолицые арийцы.
– Вы оба заврались, – заявил необыкновенно волосатый бас. – Русские не были ублюдками, пока у нас с ними был пакт. Зато они стали ими теперь. Вот как обстоит дело.

И должно же так случиться, что первый человек, который готов мне помочь без всяких оговорок и предлагает стол и квартиру, - нацистский бонза.

Лет двадцать? Или даже девятнадцать? А у тебя уже есть чем похвастать. Уже лет пять-шесть как ты гоняешься за евреями и предателями народа. Честь тебе и слава! Когда мне было двадцать, я гонялся за девчонками.

Бог интернационален

Пока они побеждали, все было в порядке, а того, что не было в порядке, можно было и не замечать или оправдывать великой целью.

Каждый знал, что четверо русских могут быть партизанами, а могут и не быть, и что у них нет ни малейшего шанса на оправдание, хотя их допросили по всей форме и вынесли приговор...Теперь их должны были расстрелять с соблюдением всех формальностей, в присутствии офицера. Как будто это было им не все равно.

Смерть пахла в России иначе, чем в Африке.

- Гады, гады! Проклятые гады! - услышал Гребер чей-то голос совсем рядом, посмотрев вверх, оглянулся вокруг и понял, что кричит он сам.

Смех совершенно менял ее. Точно в темном доме вдруг распахнулись все окна.

Теперь мы старики, но без опыта старости. Мы стары. циничны, ни во что не верим, а порой грустим! Хоть и не часто.

Ведь это же цепка! Плевал я на ваш нормальный вес! Я хочу получить свою жену обратно такой, какой она была, дородной, - на спине хоть орехи коли, а то вместо зада две жалкие фасолины.

То что ты видишь, это студень, дряблый жир, утонуть можно. Она конечно, особа видная, полная, сдобная - что и говорить, - но это же перина, а не двухспальный пружинный матрац, как моя супруга. У моей жены все это прям железное. Весь дом бывало трясется, точно кузница, когда она принимается за дело, штукатурка со стен сыплется.

— А-а, понимаю, — протянул он с отвращением. — Вот почему вы не в армии! Третий пол! Тьфу, дьявол! Баба надушенная! Шлюха в брюках!

— Да не кипятитесь вы, — сердито прервал его Гребер. — И вообще, из какого сундука вы вылезли? Убирайтесь-ка обратно в свой нафталин.

— Нет ничего, Эрнст, что бы не касалось гестапо.