Замаскированные дни

В современном обществе, похожем на двуликого Януса, всегда сочетаются два времени - очень далёкое от того, что было, и очень далёкое от того, что должно быть.

[...] "Ты зевнёшь: зачем вспоминать. Зевнёшь: много вещей и чувств выполото жизнью, сломано и растеряно по пути. Да, мог бы быть сад. Если бы можно было вернуться к началу, ещё раз начать, хоть бы в конце... Зевнёшь: но ты ведь в своём саду. Ты же будешь жить в своём саду, только на голых ветвях не увидишь плодов, в сухом русле не найдёшь воды".

Хаос - у него нет множественного числа.

...мы, мексиканцы, не так уверены в себе и не хотим, чтобы стёрлась сумеречная, переходная полоса между светом и тенью...

Высокое окно, низкий потолок, стены, стонущие при совокуплениях в цементе узлов. Да, стены сближались и сужались, одна - приземистая, другая - продолговатая, третья - вздутая, четвертая - со стеклянным влагалищем, они двигались в этом единственном укромном месте на сумасшедшей карте Великого города.

Конечно, она его очень любит. Она ему тысячу раз об этом говорила. Женщины ко всему привыкают, если к ним относиться ласково. Их может привязать и пылкая страсть, и отеческая любовь.

Ты будешь мечтать — стараясь забыть о своем теле, кричащем под кинжалом, вонзенным в желудок, — мечтать о своем собственном жизненном пути, которого тебе никогда не найти. Этот мир не даст тебе такой возможности — он предложит тебе лишь свои незыблемые скрижали, свои правила борьбы, о которых тебе не придется ни мечтать, ни думать и которые тебя переживут…

Ты выживешь, Артемио Крус, выживешь, потому что пойдешь на все ради свободы своей личности. Ты победишь, но, повергнув врагов, сам превратишься в своего врага и продолжишь упорное сражение: победив всех, тебе придется сражаться с самим собой.

Никого нельзя любить без причины. Родная кровь – не причина. Единственная причина – кровь, дорогая тебе без причины.

Великодушие иногда похоже на грязное оскорбление, к тому же бессмысленное.

Ты решишь, что лучший способ выжить – больше не двигаться. Ты сочтёшь неподвижность лучшей защитой от опасностей, от случайностей, от сомнений. Но твоё спокойствие не остановит времени, бегущего помимо твоей воли.

Ты убивал, как и я, без оглядки. Поэтому никто не знает, что в этот миг чувствуют, и никто ничего не расскажет. Вот если бы можно было вернуться оттуда, рассказать, что значит услышать залп, ощутить удары пуль в грудь, в лицо. Если бы рассказать всю правду, может, мы больше не стали бы убивать, никогда. Или, наоборот, стали бы плевать на смерть... Может, это страшно... А может, так же просто, как родиться...

Приходится думать о теле. Надоедает думать о нём. О своём теле. Тело. Всё тело. Оно устало. Больше не думает. Хватит. <...> Страшно. Мне страшно думать о собственном теле.

Я не знаю... не знаю... Он - это я? Ты - это был он?.. Или Я - это все трое?.. Ты... Я несу тебя в себе, и Ты умрешь со мною... Господи боже... Он... Я нес его в себе, и Он умрет со мною... все трое... те, что говорили... Я... унесу тебя в себе и умру... один

Мальчик, Земля, Вселенная: в вас троих однажды не будет ни света, ни тепла, ни жизни... Будет только универсальное единство - без названия и без человека, который бы его так назвал: нерасторжимые пространство и время, материя и энергия... И все будет называться только так: никак... Но пока еще нет... Еще родятся люди...

Старинная одежда не терпела пошлой обыденности с ее запахом пота, курева и алкоголя; да и бесцветные глаза не отвечали требованиям одежды - не выражали самодовольства и презрения, глаза бесхитростного пьяницы, более пятнадцати лет не общавшегося с людьми

Только на дне, откуда Я вышел, или наверху, где Я очутился, - только там, говорю Я, существует человеческое достоинство. Посередине его нет, нет в завистливости, в серых буднях, в хвостах за молоком.

Отец никогда не понимал, что существует моральный долг, который необходимо выполнить, хотя и знаешь заранее, что ждать нечего.

Память разбивает твое сложное единство на дольки, а прожитую жизнь — на две половины: на то, что было, и то, что могло бы быть.