Фонарщик

Он пошел, как всегда, вдоль южной стены, мимо богатых надгробий, груды свитков, херувимов, каменных драпировок и роз, которые дополняли эпитафии, неизменно трогавшие его сердце:

Я завершил труд,
Порученный мне Тобою.
И посреди ясного дня зашло солнце.

И наконец, самая трогательная, сравнительно свежая эпитафия, свидетельствовавшая о непереносимом горе: двадцатишестилетняя Вероника, умерла 25 декабря 1865 года, похоронена вместе со своей дочерью Феб, родившейся и умершей в один день:

Бесценная священная земля,
Ты долго будешь мне дорога.
Я никогда не забуду тебя
И перестану любить, только когда иссякнет жизнь.
С тобой умер мой верный друг,
Моя юная, дорогая, любимая жена.

Страшно и вместе с тем как благородно, когда у тебя на месте сердца не мышца, а рана. Вот Макнайт решил бы, что нелогично растрачивать жалость на неведомую покойницу, но профессор видел в чувствах лишь слабость, а Канэван был здесь как дома.

Книга, конечно, будет закончена, только когда он официально выйдет на пенсию, а пока в эту тайну было посвящено лишь одно лицо — ныне покойный волынщик Макнэб в неизменной шотландской юбке («ФИЛОСОФ НА УГЛУ»), без которого невозможно было представить улицы так же, как без стражей порядка, — чей доступный кладезь многословной мудрости в глазах Гроувса стал основанием удостоить его чести быть первым, кто получил возможность подробно ознакомиться с тщательно продуманным сочинением. Макнэб был восхищен произведением, сделал несколько разумных критических замечаний, касающихся грамматики, и заметил как можно более тактично, что для достижения успеха в книгу нужно добавить «приправ и гарниру», более «эффектные и сенсационные» случаи, без которых «и без того хилое внимание современного читателя совсем ослабнет, а его жажда скандалов не будет утолена». На самом деле он хотел сказать — а Гроувс не был настолько самонадеян, чтобы не понять этого, — что публикация отчетов о магазинных воришках, бытовом мошенничестве, кражах вывешенного на просушку белья и мелких жуликах не является нерушимым залогом издательского успеха. «Жажда крови, раздувающая ноздри жены викария, — глубокомысленно изрек волынщик, — не слабее, чем в рыле бродяги с Каугейт».

Это был уже не первый вариант заголовка. «УБИЙЦУ В НОВОМ ГОРОДЕ» сменила «СТРАШНАЯ СМЕРТЬ ЗНАМЕНИТОГО ПРОФЕССОРА», ее, в свою очередь, вытеснила «КОНЧИНА ЦЕРКОВНОГО ПРАВА». Предпоследним и наиболее смелым было «САМОЕ МРАЧНОЕ И ЗЛОВЕЩЕЕ УБИЙСТВО». Но «КОНЧИНА НА КОНЮШНЯХ» понравилась ему не столько точностью — это еще вопрос, действительно ли убийца прятался на улице, где находились конюшни, — сколько аллитерацией, которая даже на его полицейский слух, настроенный скорее на духовые инструменты, чем на поэзию, казалась ему весьма звучной.
Так как маленькое школьное бюро не располагало к мечтательности (оно было приобретено на распродаже конфискованной у неплательщиков мебели напротив Крэгс-клоус по этой самой причине), он снова склонился над тетрадью и занес трепетное перо над бумагой.

Отношения бессознательного и сознательного в какой-то степени похожи на отношение кошки к дому. Днем кошка с удовольствием сидит дома, полностью признавая его пределы, но, вырываясь ночью, в снах, часто покидает их. Бродит по местам, которые, быть может, не узнает при дневном свете. Творит безобразия, которых потом устыдится. <...> И конечно, нельзя забывать, что существует много видов кошачьих, от самого тихого домашнего котенка до рыкающего тигра джунглей. А извне не всегда можно определить, что за существо обитает в доме.