Тошнота. Стена

Дневник, по-моему, тем и опасен: ты все время начеку, все преувеличиваешь и непррывно насилуешь правду.

У меня самого никаких неприятностей - я богат как рантье, начальства у меня нет, жены и детей тоже; я существую - вот моя единственная неприятность. Но это неприятность столь расплывчатая, столь метафизически отвлечённая, что я её стыжусь.

Маркиз де Рольбон был моим сообщником: он нуждался во мне, чтобы существовать, я - в нём, чтобы не чувствовать своего существования. Моё дело было поставлять сырьё, то самое сырьё, которое мне надо было сбыть, с которым я не знал, что делать, а именно существование, моё существование.

Первым из всех огней загорелся маяк на острове Кайбот; остановившийся рядом со мной мальчуган восторженно прошептал: "Ой! маяк!"
И сердце мое наполнилось великим предчувствием приключения.

Я был на днях недалёк от истины: Опыт - это не просто последнее прибежище, заслон от смерти. Это также и право - право стариков.

стр. 154

Я восхищался тем, как он лжет другим, но мне хотелось бы, чтобы для меня он сделал исключение;

Может, время не всегда необратимо?

От тільки Рольбон мене дратує. Він робить таємницю з найнікчемніших дрібниць. Що, наприклад, він поробляв в Україні в серпні 1804 року?

Она всегда стремилась воплощать "совершенные мгновения". Если минута этому не поддавалась, Анни теряла интерес
к окружающему, глаза ее мертвели, она лениво слонялась с видом рослой девочки
переходного возраста.

По сути, он так же одинок, как я, — никому нет до него дела. Хотя он не отдаёт себе отчёта в своём одиночестве.

Меня трогает вот эта толстая, потрепанная жизнью женщина, это ее я люблю.

Глупо все время оставться стоиком - растрачиваешь себя по пустякам.

Страсть моя умерла. Она заполняла и морочила меня много лет подряд - теперь я был опустошен. Но это еще не самое худшее: передо мной, раскинувшись с этакой небрежностью, маячила некая мысль - обширная и тусклая. Трудно сказать, в чем она заключалась, но я не мог на нее глядеть: так она была мне омерзительна.

Они немного напоминают мне умерших, немного – персонажей романа, они отмыты от греха существования. Не совсем, конечно, но настолько, насколько это дано человеку.

существование несовершенно.

Ничто не властно ее прервать, и все может ее разрушить.

Я ЗНАЮ, что это улица Булибе, но я ее больше не узнаю.

Но она произносит короткую фразу: – Я живой мертвец. Тон не вполне соответствует лицу. Он не трагичен: он страшен – в нем сухое отчаяние, без слез, без жалости. Да, что-то в ней безнадежно иссохло.

Иногда я предназначала ему роль куда более важную, чем моя собственная. А он и не подозревал об этом.