Тошнота. Стена

Люси коротко стонет. Подносит руку к груди, широко открыв удивленные глаза. Нет, не в самой себе почерпнула женщина силу страдания. Она пришла к ней извне… с этого бульвара. Надо взять Люси за плечи и увести на свет, к людям, на уютные розовые улицы: там нельзя страдать с такой силой, и она обмякнет, к ней вернутся ее рассудительный вид и привычный уровень страданий.

Люди, общающиеся с другими людьми, привыкают видеть себя в зеркале глазами своих друзей. У меня нет друзей – может быть, поэтому моя плоть так оголена? Ни дать ни взять – ну да, ни дать ни взять, природа без человека.

Я посмотрел на корень: был ли он больше чем черным или почти черным? Но я тут же перестал задавать себе подобные вопросы - я почувствовал, что вступаю в область познания.

...чего бояться в мире, где все идет заведенным порядком?

Я почувствовал потертость - сквозь основу чувств уже проглядывает слово.

– Я живой мертвец.

Тон не вполне соответствует лицу. Он не трагичен: он страшен – в нем сухое отчаяние, без слез, без жалости. Да, что-то в ней безнадежно иссохло.

Маска упала, Анни улыбается.

– Я вовсе не грущу. Иногда меня это даже удивляло, и зря: о чем мне грустить? Когда-то я была способна на пылкие страсти. Я страстно ненавидела свою мать. Или вот тебя, – с вызовом говорит она, – тебя я страстно любила.

И вдруг из нее рвутся, раздирая ее, хриплые, низкие звуки, с неслыханной мощью заполняющие улицу.
— Шарль, ну пожалуйста, ты слышишь, что я говорю? Шарль, вернись, я больше не могу, я так несчастна!

Жизнь преобритает смысл, если мы сами придаем его ей.

Выходит, я тебя нашёл, чтобы снова потерять.

Что происходит за моей спиной? Может, это начнётся позади меня, и, когда я внезапно обернусь, будет уже поздно.

Совершенных мгновений не бывает.

Ты буржуа, ты притворяешься, что плаваешь, но очень боишься захлебнуться.

Мир объяснений и разумных доводов и мир существования – два разных мира.
Этот корень существовал постоку, поскольку я не мог его объяснить.

По-моєму, світ тільки тому не змінюється до невпізнанності за одну ніч, що йому лінь.