Поправки

Воспитывая детей, порой узнаёшь о себе довольно неприятные вещи.

Смерть была бы страшна, только если бы мы ощущали себя мертвыми, а этого-то мертвецы как раз и не ощущают!

Она испытывала смешанные чувства: запоздалые сожаления потратившегося покупателя и приятное возбуждение щедрого дарителя.

Тридцать пять лет назад холодным ноябрьским утром Альфред обнаружил в зажиме стального капкана окровавленную лапу койота – свидетельство долгого ночного отчаяния.
Внезапно его захлестнула боль, до того сильная, что пришлось стиснуть зубы и обратиться к философии, иначе он бы расплакался.
(Шопенгауэр: «Лишь одним соображением можно объяснить страдания животных: тем, что воля к жизни, лежащая в основе всего мира явлений, в данном случае находит удовлетворение, пожирая самое себя».)

Дети не укладывались в ее рамки. Не хотели того, к чему стремилась она сама, ее друзья и дети друзей. Хотели чего-то совсем другого, скандально другого.

Род человеческий получил власть над землей и воспользовался своей властью, чтобы уничтожить другие виды существ, нагревать атмосферу и портить мир по образу своему и дорого заплатил за эту привилегию: в индивидуальных, смертных телах развился мозг, способный постичь идею вечности и возмечтать о вечности для себя.

How he hated and how he loved the lilt in her voice, the bounce in her step, the serenity of her amour propre! She got to be her and he didn’t. And he could see that he was ruined—that he didn’t like her but would miss her disastrously.

When he returned to the living room, he found her stretched out in the chaise wearing only the pants half of her plaid polyester leisure suit. In the dim light she could have been a hairless, heavy-titted man. Chip, who much preferred queer theory to queer practice, basically hated the suit and wished she hadn't worn it.

Впечатления настолько первичные, что либо сохранятся на всю жизнь, либо тут же изгладятся. Мозг способен воспринять лишь ограниченное количество информации, потом он утрачивает способность расшифровывать ее, распределять в должной связи и порядке.

– Не понимаешь, что ли? – возмутилась Дениз. – Я ненавижу этот дом. Ненавижу этот город. Ненавижу свою семью. Весь этот домашний уют. Я хочу уехать. Я плохая. А когда притворяюсь хорошей, становится еще хуже.
– Я думаю, ты очень хорошая, – возразила Робин.
– Я об тебя ноги вытираю. Ты не заметила?
– Это оттого, что ты так несчастна.

Однако наступает пора, когда смерть кажется уже не насильственным пределом бытия, а последней надеждой на преображение, единственным выходом в вечность.
Но превратиться в труп, плавающий в луже крови и серого вещества, брызнувшего из расколотого черепа, предстать в таком виде перед другими людьми – такое нарушение приличий, казалось, переживет даже его смерть.
К тому же он боялся боли.

Пусть она дешево стоит, выбросить вещь – значит обесценить ее, а тем самым обесценить все индивидуальные предметы, признать никчемным то, что отнюдь не отслужило свой срок.

Вкус самочинного страдания, назло загубленного вечера наполнял его странным удовлетворением. Окружающие утратили реальность, не могли нести ответственность за переживания Чипа. Он остался наедине со своим отказом. И подобно жалости к себе, подобно крови, наполняющей рот после удаления зуба, – ты чувствуешь ее соленый металлический вкус, глотаешь ее, смакуешь, – отказ тоже имел собственную консистенцию, собственный вкус.

Предоставляя мужу наказывать дерзкого сына, она испытывала упоительное, чуть ли не сексуальное наслаждение. Стояла в стороне, сама невинность, а мальчик расплачивался за нанесенную ей обиду.

Чем строже Альфред обуздывал их, тем меньше они слушались, уходили из-под контроля, становились вовсе никчемными. Альфред всегда плохо переносил детское упрямство и нежелание вести себя по-взрослому. Безответственность, отсутствие дисциплины вызывали у него отвращение, и вот пожалуйста – как нарочно черт подсудобил ему эту болезнь, при которой собственное тело перестает повиноваться.
Если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее, говорил Иисус.

даже посетила вечер составления списка семян