Я, депортированный гомосексуалист

Написано просто плохо. Очень плохо. К финалу так вообще хотелось закрыть эту несъедобную кашу из стремительного нагромождения, налезающих друг на друга событий. И не очень-то понятно, почему, собственно, автор не нанял какого-нибудь редактора, чтобы привести текст в приличный вид.
Так же ужасно не понравилась интонация. Она точь-в-точь из мемуаров брижит бардо. Такая капризно-нарцисстическая. Но то, что лично я прощаю ей... Да и вообще история ее жизни - это совсем о другом, к тому же, она отлично отредактирована, хочу заметить. И читать очень интересно.
И нет, я вовсе не требую сменить тон, который, видимо, присущ зеелю. Просто это выглядит неуместным в такой истории, по моему мнению. То есть не нравится лично мне.

Ну что, ну что. Дальше, собственно, все еще хуже. Я читала и понимала, что это история слабого человека. Но не в том ужас. Не могут быть все сильными и несгибаемыми. И тот, кто сам не пережил чего-то подобного, конечно же, не имеет права судить. Потому что неизвестно, как повел бы себя сам. Все так, все так.
Но читать историю слабого человека, который бесконечно оправдывает себя? И во всем у него виноваты другие? А он всегда-всегда безвинная жертва обстоятельств? Ну, чувак. Уж лучше бы молчал.

Зеель ведь там был такой не один пострадавший. Целый концлагерь. Но мало кто, спустя всего лишь полгода, вернулся домой. И, как он утверждает, что даже не знает какие подмахнул бумаги. Нуну. Да признайся, что любые, лишь бы выжить.
И далеко не все после этого поперлись служить в немецкую армию. Вовсю сбегали чуваки, знаете ли, от призыва.
А уж про то, что он все время пристраивался то ординарцем, то писарем. Как-как называли таких в армии. Без мыла в одно место. Шустряки, подлипалы, приспособленцы.

И все время постановка в позу жертвы. И, аха, я всего лишь маленький, скромный, бедненький, страдающий человечек, пытающий выжить в мировой бойне. Но почему-то в лагере беженцев уже после войны русские выбирают его начальничком. Внезапно так, аха. У наших же глаза аки рентгены. Сразу разглядели достоинства чувака. Или кое-кто умеет без мыла в одно место.
И вообще до лагеря его якобы взяли в плен русские солдаты, таскали с собой, кормили-поили, пока решали его судьбу. И потом в своей книге он написал многочисленные гадости о них. Это уже натурально блевотина, простите. Даже не соизволил намалевать банальное спасибо.

Так что же по результату. Даже в этой бездарной мазне поднимаются в общем-то важнейшие вопросы о том, что гомосексуалистов травили и уничтожали во время войны и продолжили подло игнорировать после, как будто их и не подвергли геноциду. Они так и остались изгоями. Нельзя поступать так с людьми. Ни с какими.
Но в исполнении зееля, после его лицемерных стонов о том, как его заставляли прогибаться и предавать, а после войны он продолжал уже сам спускать свою жизнь в унитаз, но в это, конечно же, виновато тяжелое прошлое...
Лично мне не надо такого исполнения. Найду кого почитать, в общем. Короче, трояк поставила за поднятую тему, и не более того.

Эта книга на самом деле очень личная (ведь мемуары бывают разными), хотя одновременно является и свидетельством эпохи, и своеобразным документом, и исследованием (30 страниц грамотных фактологических комментариев). Но в центре этого исследования всё-таки стоит конкретный человек, в котором воплотилась судьба многих тысяч. Судьба страшная вдвойне, нет, втройне.

Тем, что он прочувствовал на себе все ужасы Второй мировой и кошмарно-абсурдной идеи - методичного уничтожения людей, принадлежащих к определённым категориям. Пытки, "жизнь" в лагерях, отправка на фронт, мучительное возвращение домой - Зеель описывает страшные факты своей биографии спокойно, чуть отстранённо, и это пробирает.
Тем, что, пройдя все круги ада, он вынужден был молчать о них. Игра случая - он мог попасть в когти нацистов по сотне других поводов, но попал из-за гомосексуальности, которая ещё долгое время была под запретом. И обращаться в государственные учреждения с просьбой признать за собой статус депортированного лица означало признаться в том, из-за чего ты им стал, что влекло за собой новое преследование. Кафка бы сотворил из этого прекрасный роман.
Тем, что в конечном счёте он так и не прожил свою жизнь. Пытался быть как все, жить как все, быть хорошим мужем, отцом, католиком, подавить в себе и ужас войны, и свой персональный ад. Каково это - сорок лет носить в себе то, от чего многие сходили с ума тогда же, в 1940-х?.. В этом контексте особенно наглядна ситуация, когда Зеель попытался заговорить на исповеди и не получил в ответ даже капли понимания - потрясение для верующего. Если уж священник отворачивается, что уж говорить об остальных.

Как жаль, что люди до сих пор видят друг в друге ярлычки "пол", "национальность" и прочее и не видят просто людей.

Одним махом два моих секрета скрепились в один: и нацистский ужас, и позор гомосексуальности. Время от времени на меня бросали недоуменные взгляды: почему я такой истощенный и голодный? В кого я превратился за эти шесть месяцев? Так я и правда был гомосексуалистом? Что со мной делали нацисты? Почему меня освободили? Никто не задал мне таких естественных вопросов. Но даже если бы кто-нибудь осмелился, я бы все равно не ответил: меня связывала двойная тайна. Для ответа на эти безмолвные взгляды мне понадобилось прожить еще сорок лет.

Я приехал в Эльзас одни из последних. На вокзале в Мюлузе нас ждали журналисты. Я отвечал на их вопросы как можно лаконичнее, ибо моя история была не из тех, какие можно рассказывать полностью. Я уже начал подвергать цензуре память и понимать, что, вопреки всем моим надеждам, вопреки всему, что я воображал, вопреки такому желанному освобождению, настоящее Освобождение - это праздник для других.

О чем книжка, можно в аннотации прочитать, а я другое хочу сказать.
Весь ужас этой книги-свидетельства в том, что человек прожил почти всю свою жизнь не собой. Все 58 лет Пьер Зеель "пристраивал" себя в различного рода рамки: католическая религия, семья, дети, работа. И вроде бы даже что-то получалось из этого "пристраивания", но становилось всё хуже и хуже с каждым днем.
Необходимость молчать в течение 40 лет, в то время как все другие пострадавшие от произвола нацизма люди получают компенсацию и моральную поддержку, - это мрак.
И то, что человек нашел в себе силы (пусть даже через сорок лет) говорить и свидетельствовать о случившемся, - это уже победа.
Только очень уж горькая победа:

Когда меня обуревает гнев, я надеваю шляпу и пальто и, наперекор всему, иду бродить. Я представляю себе, что гуляю по тропинкам кладбищ, которых не существует на свете, мимо могил всех исчезнувших без следа, до которых нет дела человеческой совести. И мне хочется выть. Когда я смогу заставить поверить в то, что был депортирован? Когда смогу заставить людей узнать правду о депортации гомосексуалистов нацистами? В многоквартирном доме, да и во всем квартале, где я живу, есть много таких, кто здоровается со мной, любезно интересуется моими делами, спрашивает, что там с ходатайствами. Я благодарен им за это, и мне нравится такое панибратство. Но что я могу им ответить?

Я словно вижу этого печального и поникшего старика, который бродит по несуществующему кладбищу и вспоминает свою так и несбывшуюся жизнь. Обреченные миражам...

Знаете ли Вы, что не всем жертвам нацизма до недавнего времени было позволено так называться? История Пьера Зееля подтверждает: дабы тебя признали узником концлагеря, необходимо быть жалким, любимым и понятым. Удобно жалеть евреев и цыган, коммунистов и военнопленных, ибо жалеть их гуманно, безопасно и возвышенно.

При том в быту ты можешь рассказывать анекдоты о евреях, жаловаться на цыган, высказывать свое мнение о сумасшедших и клясть коммунистов. Но даже если в быту ты признаешь гомосексуальность как один из вариантов сексуальность ориентации, даже если ты сам любишь человека одного с тобой пола, тебе будет отказано признать гомосексуалистов жертвами нацизма.

А ведь борясь за "чистоту нации" Гитлер отправлял гомосексуалистов в концлагеря, а затем на медицинские опыты и под последний душ. Пьеру Зеелю не было 18-ти лет, когда он угодил в концлагерь за свои сексуальные предпочтения. И с тех пор, несмотря на то, что парень явно был под охраной высших сил, он не мог достучаться до мира и получить равные права с иными жертвами гитлеровской Германии, будто право быть жертвой надобно заслужить.

Читая книгу, не веришь, что этот человек создал сей документ эпохи от отчаяния. Чувствуется рука, тронутая даром, рука писателя, пусть несмелого, прощупывающего почву, но наблюдательного, который подмечает не только грубые факты, но и незначительные тонкости бытия.

Здесь история тех людей, которых Гитлер посчитал недостойными жить, недостойными перелистнуть вместе со всем народом новую страницу Германии. Здесь простые жители Эльзаса, которым было запрещено говорить на родном диалекте, евреи и интеллигенция, военные начальники, осознавшие, что режиму стоять недолго, а за грехи расплачиваться всю оставшуюся жизнь, солдаты, заявившие "Генерал! Ваши карты дерьмо. Я пас!" Здесь жертвы садизма офицеров СС и надзирателей с неудавшейся судьбой и неумными комплексами. Здесь тупая морда бюрократии. Во всем повинились и всех признали.

Почти во всем. И почти всех. Ибо

Пьер Зеель - голос тех, кому отказано в памяти. Пьер Зеель - бодрствующая совесть.

Одна жизнь. Простой текст. Но прочитаешь, и сердце сжимается от этого небольшого повествования человека, который вспоминает себя 17-летним юношей, беззаботно поедающим эклеры в лавочке своих родителей одним майским днём 1941-го года в центре французского Мюлуза... А наутро он уже будет в гестапо. Потому что гомосексуалист.

Справка:

Мемуары человека, который только спустя 40 с лишним лет после трагических событий смог открыто о них заговорить. Написаны искренно, без лишних эмоций, без пафоса и обвинений. От этого и ценны такие признания, раскрывающие тему фашистских зверств с другого ракурса, с других позиций. Очень много сказано о Холокосте и истреблении евреев, об уничтожении политических противников нацизма, о жизни в оккупации, о концлагерях. Но совсем мало говорится о том, с какой жестокостью уничтожались гомосексуалы в Европе, о Холокосте людей с розовым треугольником на одежде.

Пьер случайно попал в полицию, когда давал показания в деле о краже, в котором фигурировали гомосексуалы. Там было зафиксировано его признание в гомосексуальности. Список гомосексуалов оказался в руках немецкой оккупационной администрации Эльзаса в 1940 году. 3 мая 1941 года Зеель был арестован гестапо. В этой книге — судьба одного человека, за которым стоят тысячи и тысячи таких же жизней.

Путь Зееля: измывательства в тюрьме; пытки и страдания в лагере для заключённых в Ширмеке, недалеко от Страсбурга; казнь его друга Жо посреди лагеря; каким-то чудо был освобождён из лагеря, насильно призван в Немецкую армию и отправлен на Восточный фронт; описаны все ужасы, свидетелем которых он стал, будучи адъютантом вначале одного, потом другого офицера (они бегут от наступающих советских войск, выживает лишь Зеель). В Польше попал в советский отряд и там тоже чуть не попал под расстрел; с военнопленными был депортирован из Украины назад во Францию. Пытался построить жизнь: жена, семья, дети, работа... Но рана навсегда осталась в нём, незаживающая кровоточащая рана, да и семья не разрешила его глубинных проблем.

Пьер Зеель не мог ни с кем поделиться своей историей. Обращаться в государственные учреждения с просьбой признать за собой статус депортированного лица означало признаться в том, из-за чего ты им стал, что влекло за собой новое преследование. Да и намного позже ситуация не улучшилась. Запомнился такой момент. Во время чествования всех жертв нацистского варварства в 1989 году (День депортации) в Безансоне на церемонии были и скандировавшие: «В печь этих пид*расов! Открыть печи снова, бросить их туда!». Венок от депортированных геев был растоптан.

В конечном счёте Пьер так и не прожил свою жизнь. Пытался быть как все, жить как все, быть хорошим мужем, отцом, католиком, подавить в себе и ужас войны, и свой персональный ад. Каково это — сорок лет носить в себе то, от чего многие сходили с ума тогда же, в 1940-х?.. В этом контексте наглядна ситуация, когда Зеель попытался заговорить на исповеди о наболевшем... и не получил в ответ даже капли понимания! Если священник отворачивается, что уж говорить об остальных?

Некой точкой поворота стало выступление архиепископа Страсбурга в 1981 году. Он запретил геям проводить свою конференцию и назвал их калеками, больными. В ответ на это Зеель решил обнародовать историю своей жизни и рассказать о событиях, связанных с гомосексуальностью. Он описал преследования гомосексуалов во время Второй мировой войны. В последующие годы Зеель призывал признать гомосексуалов группой, подвергшейся преследованиям со стороны нацистского режима.

Также снялся в документальном фильме «Параграф 175», посвященном этой теме (режиссеры: Rob Epstein, Jeffrey Friedman, 2000 г.).

Для меня ценна как сама история, раскрывающая противоречивый внутренний конфликт героя, ставшего и в своей семье изгоем, и жертвой тоталитарного режима (как и миллионы других), так и история борьбы с гомосексуалами, которую вели фашисты, история, о которой нужно знать и рассказывать. Эти мемуары одновременно являются и свидетельством эпохи, и своеобразным документом, и исследованием (30 страниц грамотных фактологических комментариев, которые дополнительно проливают свет на происходившее).

Советую ознакомиться с этим изданием, если вас коснулись отзыв, книга и тема преследований во времена Третьего рейха.

Так у ж вышло, что, парой в самых личных воспоминания и дневниках, эпоха и времена, в которых жил человек предстают более явным и живым образом, чем в «ученых исследованиях» обобщающих опыт всех.
И это все, что я хочу сказать в рецензии на эту книгу.

Дальше лишь попытка собрать мои чувства после прочтения в один, по возможности, связный текст.

Дальше лишь попытка собрать мои чувства после прочтения в один, по возможности, связный текст.
Впрочем, я не знаю, что я чувствовала во время чтения. Пьер Зеель не давал явных подсказок, что не удивительно, ведь через всю книгу (и его жизнь) проходят похожие установки, усвоенные еще в первом лагере в Ширмеке, забыть и не вспоминать. Но, если забыть такое не возможно, то не вспоминать, по-крайней мере вслух, можно попытаться. И он пытался. Пытался до 58 лет…а потом заговорил.
Пьер Зеель не был коммунистом, евреем, военнопленным или еще кем-то о ком мы привыкли читать с детства, как об узниках концлагерей. Он был гомосексуалистом. Не смотря на всем известное отношения Рейха к секс меньшинствам, об этих жертвах не принято никогда было говорить вслух с высоких трибун. Да и шепотов с низу от самих пострадавших не было. Даже после окончания войны признание в нетрадиционной сексуальной ориентации, равнялось бы самолюстрации… и Пьер молчал. О пытках, о допросах, о опытах,о том что геи находились на самой низшей иерархической ступени в лагере.
После был призыв в немецкую армию, от которого нельзя было уклониться. И тут предстает перед глазами еще одна правда, о которой не принято думать. А именно, что не всегда люди по ту сторону баррикад , злодеи и жаждущие невинной крови убийцы. Парой это такие же пленники системы, над жизнями, которых висит свой приказ «не шагу назад». И это страшно. Война и огонь на поражение, между теми кто не хочет убивать друг друга…но если ты не будешь стрелять в перед «в чужих», в тебя выстрелят сзади… «свои».Он рассказывает о заданиях, которые на самом деле не хотел выполнять…но выполнял. Например, он вспоминает, что разозленные действиями партизан-антифашистов,нацисты приказывали им поджигать соломенные крыши хат в деревнях где остались одни женщины и дети. «наш слух терзали женские вопли, доносившиеся из самой глубины этого чудовищного пекла»(здесь я сделаю ремарку(извините), о том, что да заставили, да не было выбора… но надеюсь они ему снились очень часто) и об этом тоже нужно было молчать.
После войны, была попытка все забыть. И себя в том числе. Приспособиться к нормальной жизни, стать «нормальным». Жена и дети, как попытка «жить как все».
Только сложно жить, когда тебя самого не существует. Впрочем, если не родиться заново, но научиться говорить можно и в 58
Говорить для себя. Говорить для других. Говорить, что бы знали и помнили.

Прочла я эту книгу (французское название "Seel, deporte homosexuel") 1994 года.

Написал её Пьер Зеель. Это его единственная книга. И в ней он рассказывает историю своей жизни.
Автор известен как единственный француз, который публично заявил о том, как его преследовали и депортировали за гомосексуальность во время Второй мировой войны.

Кстати, ему удалось дожить до того момента, как Жак Ширак официально признал, что во время войны на территории Франции преследовали гомосексуалов.

Есть люди, которые не читают подобные книги, потому что им слишком тяжело. Если даже вы к ним относитесь, но вас интересуют подобные факты, эту автобиографию стоит прочесть.
Автор был осторожен по отношению к себе и к читателю (вполне допускаю, что это не было запланировано). Зеель сообщает факты о своей жизни, делится своими мыслями, но эмоции он практически совсем не описывает. И не останавливается на мелких деталях.
Это позволяет читателю не сойти с ума.
Я считаю, что это книга весьма важна для понимания того, как связаны между собой идеология и утопия. По крайней мере, любой читатель может почерпнуть из неё информацию о том, что если человек закрывает глаза на социальную несправедливость, полагая, что его это это не коснется - это начинает его касаться гораздо раньше, чем он только мог представить в своих самых страшных кошмарах.
Родители Пьера Зееля были французами. Не евреями. Не были членами тайных политических объединений. И, конечно же, не подозревали, что их младший сын - гей.
Ещё из этих воспоминаний читатель узнает о том, что даже в лагерях, в которые все попали, потому что они какие-то "не такие", есть люди, к которым и там относятся как к особенно ненормальным.
И прочтет, как человек долгие годы не мог сказать о своей ориентации, хотя война уже закончилась. Ну и об этом:

совершенно не намеренно я взялась за книгу накануне 9-го мая, и вот сегодня, 11-го закончила. поэтому мысли о страшном отрывке нашего прошлого вписались в контекст вокруг происходящего - фильмы, передачи, разговоры и мнения...
чем больше я читала, тем больше думала в целом о концлагерях, о нацистких идеях и их воплощениях...евреи, геи, психически больные люди - сам факт того, что делали с живыми людьми, ужасен... здесь, пожалуй еще сильнее выступило психическое угнетение человека, потеря самого себя...немало и русских было замучено в газовых камерах...и когда я думаю о том, почему это должно было случиться с миром, я не могу найти ответ, но понимаю, почему это было остановлено..и от этого у меня мурашки 9-го мая и гордость за ту свою страну...потому что это черт возьми было единственным выходом - победить
грустно от того, что сейчас как будто модно даже стало хулить не только строй, но и саму войну, священнее которой, мне казалось, нет в нашей стране ничего..
надеюсь, мне только кажется..и пара-тройка высказываний еще не тенденция